Сказка наяву, а вот посетителей немного.
– Вот черт! – тихо ругнулся мне в спину партнер. – Папиросы в купе забыл!
Он развернулся и быстро зашагал назад, так что я догнал его уже в тамбуре.
– Старый знакомый засел, сука, – прояснил Яков ситуацию в ответ на мой удивленный взгляд. – Слева, колобок в очках и черной рубашке. Издали не срисует, ведь столько лет прошло, но вблизи – непременно смекнет. Придется обедать в купе.
– Может быть… – сконфуженно замялся я.
Яков осуждающе хмыкнул, однако увидев в моих глазах некстати разбуженный грех чревоугодия, расслабленно махнул рукой:
– Ты-то оставайся. Но не вздумай знакомиться и беседы разводить, чекист он, хоть и бывший. Сам понимаешь…
– А зовут как?
– Изя, кажется. Фамилия – Бабель.
– Бабель? Писатель?
– Больно много у нас таких писателей развелось, – пыхнул ненавистью Яков.
– Выходит, тот самый Бабель!
– Тебе виднее, – буркнул Яков, развернулся, пряча глаза, да потопал назад в купе.
В начале кратких одесских каникул я частенько не понимал смысла в повсеместно употреблявшихся фразах типа «смотреть официальным глазом», «снять со стенки верного винта» или «отдавать кровь в первом ряду». Но позже осознал: Бабель в советской стране бешено популярен, куда больше, чем Пелевин в моем времени. Так что всякий оболтус, мнящий себя хоть каплю образованным, обязан знать десятка полтора красивых цитат из «Конармии» или «Одесских рассказов», чтобы с поводом и без оного вкручивать их в любой разговор. Перечитать смутно припоминаемые по школьной программе романы желания не возникло, но сам факт в памяти отложился прочно.
В гордом одиночестве я вернулся в ресторан, однако последовать совету партнера и спокойно пообедать не смог. Не иначе уловил знаменитый писатель эфирные эманации моего интереса. А может, проще и материалистичнее – не понравилось ему, что кто-то за спиной пристраивается поесть. Как бы то ни было, но, выдвинув стул, я услышал мягкий, чуть ироничный голос:
– Товарищ, присаживайтесь лучше сюда, коли вы не против составить компанию пьяному еврею.
Отказаться несложно, да только как это сделать, если гложет любопытство? Ладно, что выдающийся писатель – таких у меня полный учебник литературы, – но ведь он числился чуть ли не официальным любовником жены будущего наркома Ежова! По крайней мере, эту деталь биографии я твердо запомнил из рассказа молоденькой училки, когда-то тщетно пытавшейся найти подход к нашему буйному одиннадцатому классу.
Поэтому колебался недолго – после секундной заминки сделал пару шагов к соседнему столику и с улыбкой протянул руку.
– Алексей, – представился коротко.
– Ах да, так неудобно. – Бабель с легким, чуть шутейным поклоном привстал и неожиданно энергично пожал мою ладонь. – Меня зовут Айзек, можно на «ты» и без отчества. Хотя зрение у меня слабое, но я таки вижу, что по возрасту ты не сильно от меня отстал.
Я же в этот момент замер в ступоре. Наверное, во всем мире не найти человека, менее подходящего на роль дамского угодника. Низкий, толстый, начавший лысеть очкарик, с короткой шеей и смешным носом уточкой над широкими, чуть припухлыми губами, вдобавок одет вызывающе серо и немодно. С такой внешностью да в постели к дамам советского высшего света?! Он еще пьет сам с собой – на столе среди остатков еды я приметил сильно початую бутылку госспиртовской «Английской горькой».
Не знаю, как писатель истолковал мое замешательство, вероятно, списал на смущение молодого парня из провинции, но разговор он поддержал в лучших британских традициях:
– Скучно сегодня, очень скучно и очень жарко. – Тут Бабель перехватил мой взгляд, остановившийся на водке. – Это пустяк, знаешь ли, реальный пустяк для меня. То ли дело было… Да ты наливай, дружок, не смущайся! – Он щелкнул пальцами в воздухе, подзывая официанта. – Еще «англичанку» и сервируйте молодому человеку!
– Что там у вас нынче на обед, несите все, – заторопился я вслед чересчур энергичному собеседнику, испугавшись остаться наедине с хрусталем рюмки.
– Сей момент-с, – донеслось из-за стойки.
– На чем мы с вами остановились? – Айзек стянул очки и начал их аккуратно протирать вытащенным из кармана платком. – Понимаешь, – он доверительно понизил тон, – самое сложное – это начинать беседу с незнакомым человеком. Ни малейшего понимания, что ему интересно, а что вызовет раздражение и гнев. Заведешь разговор про девок, а оказывается, он женат и души не чает в супруге. Распишешь вегетарианцу вкус жаренного в яблоках гуся или предложишь отведать старой финьшампани тому, кто в строгой завязке. А то еще хуже, про храм обмолвишься, когда собеседник магометанин.
– Типа не говори о веревке в доме повешенного? – попробовал сострить я.
– Именно! – с наигранным энтузиазмом подхватил Бабель заезженную шутку. – Так вот, у меня таки все просто – писатель я. Ну… в журналы там статейки кропаю или еще где платят. Мое дело простое – знай себе скреби карандашиком по белому листу, черкай да переписывай.
Мимикой я старательно изобразил недоверие к прибедняющейся знаменитости, но ломать игру не стал. Все равно вопросы будут, так лучше заранее, на трезвую голову выдать частичку вызубренной в деталях легенды. Заодно и проверить слабые места можно без особого риска, с таким-то гандикапом по части употребления «очищенного вина».
– Со мной вообще неинтересно, – развел руками я. – В детстве бегал в школу да на запруду с дружками в маленькой деревушке с аппетитным названием Пироги. Батя там фельдшером работал, а мать и не помню толком, померла она, когда братика рожала. Потом, уж когда война началась, отцу службу предложили в Кременчугском лазарете, мы туда и переехали, пошел в Александровское реальное на основное отделение. Дальше замятня пошла в полный рост, сперва трамвай ходить перестал, а там то немцы, то петлюровцы, то деникинцы. Еще товарищ Сталин приезжал как-то с делегатами конгресса Интернационала, но трамвай все равно не починили. В двадцатом, как раз за пару лет до выпуска, нас переименовали в ФЗУ, так я стал слесарем-электриком. Поработал учеником в вагоноремонтных мастерских два года, интересно было, и место пророчили, да ушел на «трикотажку», уж на полную ставку, деньги шибко нужны были. В те года батя здоровьем резко сдал, уволили его из водолечебницы имени Дзержинского. А как он помер, – я со всем возможным правдоподобием шмыгнул носом, – подался я к тетке в Одессу, там ее муж, нэпман из видных, меня живо к приятелю на жестяно-баночный завод определил.
Во время моего рассказа Бабель успел изрядно поскучнеть, верно, из-за полного отсутствия всяких следов героики в моей рабочей биографии – специфика электромонтажного ремесла его явно не прельщала. Однако noblesse oblige – радушную улыбку он сохранил, рюмки наполнил и в первую же паузу произнес тост:
– Ну, со знакомством!
– С удовольствием! – торопливо поддержал я.
Но сразу после прокатившегося в сторону желудка пойла решил все же добить собеседника жизненной рутиной:
– Вот под Рождество взбрела дядьке блажь, говорит: дам я денег на учебу в самой Москве тебе и свояку, у того как раз жена от чахотки померла в прошлом году, хорошо хоть детей прижить не успели. Но с условием, чтоб годков через пять непременно вернулись помогать в артели. Проводил нас по высшему разряду, соседи, поди-ка, год судачить будут. Да и с собой кое-что подкинул от щедрот…
– Прямо-таки вернулись? – мигом ухватился за нестыковку Айзек.
– Да откупился он от нас просто, – не стал запираться я. – Хотел просто так спровадить куда подальше, но тетка не дала, добрейшей она души человек.
Между тем официант, строгий как британский гвардеец на параде, подал обед.
Начинался он превосходной серо-зернистой икрой, затем следовал изысканный рыбный салат и отличное мясное рагу с острым соусом. На первое – борщ со свининой и белой кляксой сметаны, к нему шли пирожки с мясом, капустой, яйцами и зеленым луком. Второе блюдо оказалось двойным – нежная бескостная стерлядь и птица с овощами и гарниром из картофеля. На десерт фруктовый пудинг и блины с компотом, да еще, вероятно в качестве прелюдии к ужину, хлеб, масло и сыр.
