Насыщаться мне Бабель не мешал, а вот наливал исправно, и я скоро понял, в чем его сила – он не только умел как никто слушать, но и здорово насобачился, глядя прямо в глаза, задавать вопросы с подковыркой – простые на первый взгляд, а пять раз подумаешь, что ответить. То про лошадиные стати поинтересуется, явно из разряда понятных каждому деревенскому мальчишке, затем походя пистолеты разных марок сравнит или слово-другое по-немецки или по-французски ввернет. Заодно незнание мной окрестностей Одессы прокачал на все сто, с юмором и издевкой описав чуть не два десятка местечек, в которых он присматривал участок под дачу.
Каждое мое «не помню» и «не знаю» в отдельности можно было легко списать на случайность. В самом деле, не обязательно фельдшеру иметь в хозяйстве конюшню, а ребенку времен Гражданской разбираться в наганах. Однако в сумме мое незнание вполне могло набрать критическую массу для подозрений. Будь выпитая Айзеком порция водки грамм на двести меньше, быть бы мне «расколотым» как латышскому шпиону, не помогли бы профильные знания электротехники. Сейчас же собеседник просто жонглировал словами в привычной манере, не пытаясь углубить несуразности. Однако ближе к десерту по «жемчужине у моря» и изученному мной лишь издали консервному заводу стало очевидно – тему надо кардинально менять, а то и вовсе прекращать беседу, тем более что после съеденного голод мне не грозил как минимум сутки.
Поэтому я выпалил самое идиотское, что пришло в голову:
– Сложно было «Конармию» написать?
– Все ж узнал, значит… – Очки Бабеля укоризненно блеснули. – Тебе в самом деле так понравился мой слог и сюжет или просто по моде?
Надо признать, в школе вычурные красивости текстов я воспринимал скорее как информационный шум. Точнее, потешался со всей циничностью воспитанного интернетом акселерата над учительницей, разбирающей на детали фразы типа: «Когда суббота, юная суббота кралась вдоль заката, придавливая звезды красным каблучком…»
Но вслух, разумеется, с жаром воскликнул совсем иное:
– Ваши зарисовки великолепны! Они как поблекшие от времени фотографии, поверх которых положены короткие точные мазки флуоресце… светящейся краски. – И добавил тише, но с искренностью, вполне достойной детектора лжи: – Товарищ Бабель, «Конармия» – великое произведение, его в школах изучать будут! В большой и сложной теме… мм… «Революция и Гражданская война в литературе двадцатых годов».
– Ну будет тебе… Есть много произведений получше. – Похоже, писатель протрезвел от неожиданной лести, но опрокинутая для сокрытия смущения рюмка мигом исправила положение.
– Нет! – продолжил я накат. – С таким емким слогом…
Дальше я разразился парой особо претенциозных абзацев из школьной хрестоматии. Не говорить же, что «Конармия» была мной особо любима за краткость. Пока педагог спрашивал одноклассника, я успевал пробежать пару-тройку рассказов глазами, выкидывая словесные кружева, кроме одного-двух, которые всегда можно привести как ответ на тупой вопрос педагога: «Коршунов, а что тебе особо запомнилось?»
Впрочем, при всем красноречии закончил я свой маленький спич на реально интересующем меня аспекте:
– Ну и правду, конечно, интересно прознать. Вот представьте: в будущем, лет через сто, все забудут про войны, какими они были в реальности. Примерно как мы про Отечественную с Наполеоном, которую знаем скорее как приключения Наташи Ростовой и Пьера Безухова. Право же, так куда интереснее, чем учить факты истории. А может быть, даже правдивее, ведь война – она у всех и каждого своя.
– У каждого своя война? – задумчиво пожевал слова наконец-то очнувшийся от потока комплиментов Бабель. – Да тебе, Леш, надо писателем быть. Говоришь складно, мыслишь образно!
– А я и пробовал! Фантастические романы, – с пафосом свежей, не тронутой пером критика юности провозгласил я.
Про себя, впрочем, удерживая циничную мысль: чего же я еще могу-то, более-менее представляя реалии будущего?
– Неужели?! – В глазах писателя плескалось море иронии и пара капель интереса. – Навроде «Человека-амфибии» Беляева?
– Скорее похоже на Жюля Верна, ну, того, что «Двадцать тысяч лье под водой» написал, – возразил я и на всякий случай напомнил: – Я же электрик и хорошо представляю, куда приведут мир новые технологии.
– А и то верно, – поубавил скепсиса Айзек. – Знающему специалисту такое проще, чем нам, старым рубакам. О чем будет роман?
– Вот, например… – Под чарами проклятой «англичанки» я начал терять осторожность. – В Германии годика через три капиталисты приведут Гитлера к власти, он заключит союз с Муссолини, наберет не сильно большую, но хорошо вооруженную и подготовленную армию, с которой потихоньку приберет к рукам пол-Европы. Ну там аннексирует Австрию, Чехословакию, захватит Норвегию, кусок Польши, потом с помощью нового, недавно изобретенного оружия за два месяца вдребезги расколотит Францию, прижмет подлодками хвост Англии и окрепший – году эдак в сорок первом – нападает на СССР армадами сверхсовременных самолетов и танков. Тут, конечно, РККА даст агрессору отпор по всей форме, знамя революции будет реять над Рейхстагом. Но сколько прекрасных бойцов погибнет! Да и вообще людей, рабочих и крестьян, многие миллионы, быть может, десятки миллионов!
Нарисованная перспектива, если смотреть из реалий тридцатого года, должна казаться несусветной глупостью. Я с уверенностью полагал, что крепко битый жизнью собеседник лишь усмехнется – ну хотя бы в глубине души – над глупыми штампами юности.
Однако писатель сумел меня удивить.
– Бывает… – Глаза Бабеля вдруг озарились неприятным маслянистым светом, рюмка в руке дрогнула, расплескивая водку. – Не понимаю я, почему всегда невиновные гибнут!
«Неужели нервный срыв?» – мелькнула у меня мысль.
Писателя будто прорвало:
– Ты себе даже представить не можешь! Это непередаваемо – то, что я недавно наблюдал на селе! И не в одном селе! Не по-ни-маю! Повидал я в Гражданскую потасовку много унижений, топтаний и изничтожений человеческого существа как такового, но все это было физическое унижение, топтание и изничтожение. Здесь же, под Киевом добротного, мудрого и крепкого человека превращают в бездомную, шелудивую и паскудную собаку, которую все чураются, как чумную. Даже не собаку, а нечто не млекопитающееся.
Я аж оторопел от напора, только нечеловеческим усилием воли удалось сдержать рвущиеся с языка обидные слова: «Неужели старый чекист прозрел? Но съезди-ка, дружок, лучше в Кемперпункт, да не с парадного хода, как твой друган Горький! Посмотри, что там реально творится, тебе вмиг украинское село раем покажется!»
Между тем писатель продолжил без всякого моего вмешательства:
– Эх, Лешка, ты только представь себе, как может крестьянин свою лошадку прибить? Кормилицу жеребую, даже из саней не выпрягши! Он еще ее дочкой назвал, обнял, поцеловал в лоб и топором, вот так, прямо с размаху, промеж глаз насмерть, понимаешь ты? Упала она, и в брюхе жеребенок – ра-а-з и перевернулся – и насмерть… Обоих. Постоял чуток и как пошел вокруг все махать, без крика, только хеканье тяжелое эхом металось по двору, с хрипом из самого нутра, и треск, а после… путаница колес и барабанов там, где веялка стояла, и звон, и нет жатки-лобогрейки… Ничего нет. А вся семья стоит и смотрит: детей десяток, и растрепанная жена, и бабка в рваном саване на снегу босиком, и соседи издали. И это только начало было! Только начало, ты понимаешь?
Бабель походя смахнул рукой очки, его раздетое лицо на мгновение показалось мне беспомощным и очень добрым. Совершенно не сходным с последующим рассказом, воплощенные в котором отточенно меткие, часто парадоксально смешные образы вносили дикую картину разрушения в прокуренный воздух ресторана…
Как живые, из села в село, нескончаемой чередой бежали уполномоченные РИКа, между делом пряча в вихляющиеся портфели детскую одежду и дырявые калоши. Играли на разбитой гармошке активисты из голытьбы. Их подельники умудрялись прямо в плясовом круге раздевать донага кулацких жен и дочерей для смачного «обыска». Пьяные в дрова свежеиспеченные председатели колгоспов своекорыстно вписывали в тетради кривыми печатными буквами скупое перечисление реквизированного добра, одежды, обуви, домашней утвари, вплоть до грязных пеленок и маленьких медных икон, потому как все нажитое скупой бедняцкой слезой добро непременно пригодится «для тракторов» как утильсырье.
