Глава 10
21.06.1941. вечер накануне самого длинного дня
— Где это ты так умудрился, товарищ Павлов? — рассматривая здоровый бланш, расплывшийся под левым глазом генерала армии, несколько смущённо поинтересовался Александр Павлович Матвеев. Именно нарком НКВД БССР оказался первым, кто встретил вернувшегося в округ Дмитрий Григорьевича, когда Як-7УТИ доставил того из Москвы на аэродром Степянка.
— С лестницы упал, — показательно почесал сбитые костяшки своей правой руки Дмитрий Григорьевич. — И уж поверь на слово, этой чёртовой лестнице досталось куда больше, нежели мне!
Да, «битва титанов» всё же состоялась, когда отпущенные из кабинета Сталина ваять проект приказа для армии Тимошенко с Жуковым и Павловым отправились в здание Генерального штаба, где их спор разгорелся с новой силой и в конечном итоге завершился-таки вовсю назревавшим взаимным мордобитием двух генералов армии. Так что ныне где-то там, в Москве, и Георгий Константинович щеголял с разбитой губой да отсвечивающим синевой глазом. Тоже левым.
Что называется, высокие договаривающиеся стороны остались взаимно недовольны друг другом, но общее дело всё же сделали. Ведь вернулся Дмитрий Григорьевич обратно в БССР не только с оформленным честь по чести приказом о формировании Западного фронта с ним во главе, но и с той самой «Директивой №1», разве что заметно подправленной его усилиями. Вернулся, когда на часах не было ещё 18 часов вечера! Ну и до кучи хвостиком за его самолётом перелетели в Минск ещё полдесятка Як-7УТИ — все, что удалось отжать в свою пользу для нужды извоза и разведки, в одном из которых прибыл срочно выдернутый в неожиданную командировку Василевский.
— Ну, с лестницы так с лестницы, — понимающе усмехнулся Матвеев, после чего, переменив тему, покосился чуть в сторону. — А это ты кого с собой привез?
— Это генерал-майор Василевский Александр Михайлович. Замначальника оперативного отдела Генштаба. Будет присматривать за командованием 4-й армии. Всё же им придётся принять на себя один из основных ударов немцев, а потому такой пригляд не будет лишним. Глядишь, ещё и присоветуют чего умного. — Дмитрий Григорьевич досконально не знал, имело ли место какое-либо предательство со стороны высшего руководства 4-й армии в известной ему истории хода ВОВ. Но то, что эту армию за считанные дни разнесли в пух и прах, он помнил совершенно точно. А при подобных вводных уже становилось всё равно — было ли тому причиной предательство или же некомпетентность генералитета, или же ещё чего.
Назначением же в «смотрящие» прибывшего с ним «москвича» он надеялся хотя бы несколько снизить возможность такого же развития событий, которые он помнил лишь в самых общих деталях. Ну а в самом крайнем и паршивом случае, появлялся ещё один человек, которого представлялось возможным объявить самым виноватым ради собственного спасения.
— Понятно. Может оно и к лучшему, — слегка покивал головой Александр Павлович. — А то у нас, пока ты отсутствовал, как раз в 4-й армии едва не случилось громкое чрезвычайное происшествие. Очень громкое! Буквально!
— Меня ведь всего сутки не было! — не сказать что простонал, но уж точно безрадостно произнес командующий Западным фронтом. — Что там ещё произошло?
— Диверсия. Почти удавшаяся. На артиллерийских складах в Пинске. Тех самых, где до сих пор хранится чуть ли не треть всех боеприпасов 4-й армии. В процессе вывоза с них снарядов на временные полевые склады, были обнаружены заложенные в зданиях фугасы. И как мне уже сообщили исследовавшие их специалисты, рвани они, и от всех складов, а также от близлежащей базы ГСМ не осталось бы ровным счётом ничего[11],- отчего-то принялся шептать нарком НКВД БССР, хотя поблизости никого лишнего не наблюдалось. — Мало того! Минувшей ночью у нас из Минска едва целый состав с тяжёлыми танками не украли.
— Как это? Состав с танками? И украсть? — аж потряс головой Павлов в попытке уложить услышанное в своей голове. Только вот ничего у него укладываться не пожелало, поскольку он не представлял себе, как и для чего подобное вообще возможно было бы осуществить.
— А вот так! Явились уже сильно за полночь на станцию пять сотрудников НКВД, предъявили сопроводительные документы на эшелон с двумя десятками КВ-2 и приказали в срочном порядке перегнать его прямиком в Гродно[12]!
— Сотрудников НКВД? — не сдерживаясь, откровенно выпучил глаза генерал армии.
— Ряженных, понятное дело, — удручённо отмахнулся рукой Матвеев. — Но, как меня заверяли общавшиеся с ними люди, документы-то с первого взгляда было не отличить от настоящих! Всё честь по чести — номер, подписи, печати. Потому, не имейся твоего прямого распоряжения по разоружению этих КВ, железнодорожники с охраной отдали бы состав, как миленькие, и даже не чирикнули бы при этом.
— Значит… обошлось? — непроизвольно затаив дыхание, уточнил Дмитрий Григорьевич. Всё же речь шла не о какой-то там незначительной мелочи. А о двух десятках тяжёлых танков! Пусть и подлежащих разоружению в связи с его распоряжением о превращении их в БРЭМ. Но, что ни говори, такое происшествие ему впоследствии ой как сильно могли припомнить многочисленные недоброжелатели, количество которых после его визита в столицу лишь возросло. Не помогло бы даже его отсутствие в этот момент в БССР. Свалили бы на него, как пить дать, всех собак.
— Обошлось, — утирая лоб и шею вытащенным из кармана платком, подтвердил старший майор ГБ. — Те для вида поскандалили, поскандалили, да и уехали ни с чем. А мы вообще узнали обо всём произошедшем совершенно случайно и лишь сегодня утром. Так что действуют, действуют эти самые сволочи из «Бранденбурга-800», о которых ты упоминал. И ведь где действуют, гады! В самом Минске! Да так нагло, будто у себя дома находятся!
— А им как раз пришла пора устраивать диверсии. Так как время мира вышло, — похлопав ладонью по своей планшетке, Павлов произнес те самые слова, которые его собеседник в равной степени насколько ожидал, настолько же и боялся услышать.
— Что в Москве решили? — тут же подобрался Матвеев.
— Решили, что роль груши для битья нам не интересна. Потому я привёз с собой приказы о формировании на основе ЗОВО полноценного Западного фронта и о приведении всех войск фронта в полную боевую готовность, — вновь похлопал Дмитрий Григорьевич рукой по своей планшетке. — Нам, наконец, дали право сбивать всё, что залетит на нашу территорию, уничтожать всех, кто пересечёт границу и даже осуществлять ответные действия на глубину до 60 километров на территории противника. Но только после того, как германская армия нанесёт по нам свой первый удар, — сделал он немаловажное уточнение, поскольку идею своего превентивного удара никто не стал даже рассматривать.
Больно уж сильно в верхах СССР опасались быть обвинёнными в развязывании войны, так как реакция западных стран могла быть очень разной. От радости по причине обретения союзника в войне с Германией, до опять же радости по причине возникновения «общего врага» в лице «красной угрозы», который мог бы заставить нынешних врагов сплотиться воедино, чтобы выступить против Советского Союза единым фронтом.
Такой вот широкий был разброс, с оглядкой на который советскому руководству приходилось, как вести свою внешнюю политику, так и реагировать на грядущее нападение на свою территорию.
Большая политика, будь она неладна, требовала от Советского Союза немалых кровавых жертв, чтобы этих самых жертв в конечном итоге не стало в разы больше, а ситуация — куда тяжелее ожидающейся.
Правда, сам генерал армии имел на сей счёт свои собственные мысли и замыслы, которые в самом скором времени и собирался притворить в жизнь. Зря он что ли всю последнюю неделю уделял столь много времени переформированию и приведению в хоть какое-то подобие боевой готовности всех авиационных полков своего округа?
— Странно. Я из Москвы пока что ничего не получал по своей линии, — нахмурив брови, слегка растеряно пробормотал Матвеев.
