Обратный путь оказался совсем не прост. Похоже, мы сумели-таки разозлить врага до крайности, и он возжелал нашей смерти. Нас выслеживали и травили, как волков; зачастую я слышал вопли вражеских бойцов, попадавших в мои примитивные ловушки, совсем недалеко. Даже работяги, оставшиеся с нами,- даже они присмирели и не мычали свои занудливые песни во время отдыха, боясь выдать наше местоположение.
Но, собственно, мне это было не в первые и не страшно. Гораздо хуже оказалось то, что Брата всё-таки ранили, а он по своей (или местной?) гордости об этом не сказал, и у него началось воспаление. Он начал бредить; я скомандовал работягам смастерить добротные носилки, а не те волчьи волокуши, на которых нас когда-то дотащили до туземного города и которые стёрли мне кожу кистей рук едва ли не до кости.
С носилками пробиваться сквозь путаницу лиан гораздо тяжелее; по счастью, наши работяги молчали. Случись на их место поставить жителей тех областей, в которых я обретался, то они точно бы подняли бунт и бросили бы Брата к чертям собачьим. Но в то время я не смог бы сказать, что хуже: если бы от раненого отказались свои соплеменники, то моя совесть была бы чиста, но эти, зараза, молчаливо и упорно несли его назад и назад, домой, каким-то неведомым мне чутьём угадывая обратную дорогу, а я лишь тащился в хвосте нашего отряда, утешая себя мыслью, что я, типа, отход прикрываю.
На лбу Брата выступили крупные капли пота; у него начался горячечный бред. Он то звал какую-то женщину (жену?), то насмехался над врагами, то нёс бессвязную ахинею. Он мог выдать нас своими криками – я в такие моменты бросался к нему, хлестал ладонями по щекам. На привалах я сам лично менял ему повязки (его, оказывается, ранили в плечо сзади), натирал мазями: наши носильщики взяли с собой многое чего, в т.ч. ткани для перевязки.
- Ты не умрёшь, сволочь такая!- злобно шептал я ему в ухо на привалах.- Умрёшь, но не сегодня и без меня! Я в своей жизни бросил много раненых друзей, но тебя не брошу, чёрная ты обезьяна! Ты ещё меня убить должен – забыл, что ли?!
Бывало, он поднимал веки и смотрел на меня мутными глазами, явно не узнавая. Я такие симптомы видел часто и давно знаю, что в таких случаях всё в руках богов: или ты выживешь, или нет. Кстати сказать, мало кто выживал с такими воспалениями.
Этот рейд изрядно меня измотал: я устал молиться и отупел. Из-за жары я потел не меньше Брата – редкие мутные речушки с тёплой жёлтой водой не могли утолить моей жажды; я невольно изумлялся, глядя на наших работяг, которые, казалось, вообще никак не мучались, хотя и тащили грузы, в т.ч. и мою броньку. У меня в жизни бывали примеры, когда мы бежали от врагов дремучими лесами в отчаянном желании выйти к своим, но тогда и леса были другие, без лиан, оплетающих деревья, и конные враги легко обгоняли нас по наезженным дорогам, неумолимо смыкая кольцо окружения, да и я был помоложе, честно говоря.
И вот, наконец, случилось неизбежное: враги нас догнали…
У нас, как вы помните, уважаемый читатель, оставалось ещё пять человек работяг, помогавших мне ставить сюрпризы врагам во время оставновок. Двое шли впереди и пробивали путь для носилок, которые тащили ещё двое. А пятый замыкал наш отряд – вот он-то и погиб первым, успев лишь пискнуть перед смертью.
Я сразу сделал шаг влево и встал на колено. В этих джунглях мне нравится лишь одно: шаг в сторону – и всё, ты исчез, как и не было тебя. Враги торопливо продирались рядом – их можно было рукой потрогать, а тебя им не видно!
Моя экипировка лежала в торбе для носильщиков, а на мне имелся лишь шлем да щит за спиной. Я выскочил на пробитую тропу между первым и вторым противником и сразу же всадил нож, зажатый левой рукой, в сердце второму. Вырывать его не стал – сразу же развернулся и рубанул первого по шее мачете: он успел оглянуться назад лишь на половину корпуса.
А это не те, кто охранял баб, совсем не те! У этих изо всей экипировки наличествовали лишь хлопчатые юбки да непременные бусы на шее. Но это и понятно: охрана же не может отдаляться от родного каравана очень далеко: не положено, и не будет преследовать нас многие лиги. И дерутся наши очередные преследователи совсем не так, как та «гвардия»: потеряли двоих и сразу резко охладели к драке. А о чём думали?- что тут можно только беззащитных работяг резать, что ли?
Ещё мне помогло то, что в джунглях не повоюешь толпой против одного: место драки ограничивается лишь тропой, что пробили люди. Конечно, кому-то можно скрытно обойти тебя и зайти сзади, но на это требуется время, а я его давать не собирался.
Ага, у этих в руках короткие мечи – что-то вроде гладиусов. Что ж, для драки в зарослях это самое то, но это для драки честной, а эти наивные дети природы, похоже, ещё не усвоили, что тот же самый удар ногой по тестикулам способен решить исход любого боя за мгновенье, и его остаётся только довершить примитивным рубящим ударом сверху вниз по голове мачете, словно топором.
Быстрая смерть трёх товарищей окончательно сломила дух напавших, и четвёртого я зарубил ударом в спину. Остальных не догнал: гоняться за дикарями по их родным лесам дело безнадёжное, а я по возрасту уже не самый шустрый пацан.
Я остановился, отдышался, прислушался: вроде тихо, и никто не пошёл через заросли в обход мне в тыл. Но, конечно, надеяться на это не следовало; однако, моя чуйка молчала тоже.
Я пошёл вперёд и понял, что мои проблемы, собственно, только начались: все наши носильщики бесследно исчезли. Коробы с оснащением валялись брошенные; бросили они и Брата, лежавшего тихо.
Я некоторое время бродил среди брошенных вещей как заблудшая неприкаянная душа, не зная, что делать дальше. Если по уму, то нужно было завершать мучения Брата ударом милосердия и топать себе дальше, взяв кое-что из еды. Я по солнцу уже давно определился с направлением движения: по логике, если продолжать идти так и дальше, то выйду на город.
Но у меня всё валилось из рук, и я никак не мог сосредоточиться и лишь потерянно ворошил носком сандалии брошенные верёвочки, свою броньку…
Нет, НЕТ! Я ТАК больше жить не могу! Я непременно должен начать жить как-то иначе: возможно, Боги будут милостивы, и мой путь тоже пойдёт иначе – иначе я так и буду влипать во все войны! А, если нет, то тогда уж лучше умереть!- но умереть не так, как умирает «ночная сова»!
Я бросил окровавленный мачете, снял и отшвырнул свой так и не пригодившийся шлем, а затем и щит. Приподнял Брата за руки и взвалил себе на спину так, чтобы его руки свешивались через мои плечи на мой живот. Из оружия оставил себе только нож. Ну, вот так, а теперь пытаемся войти в гармонию с этим лесом и пытаемся не ломиться вперёд, как лоси, а пробуем словно просачиваться сквозь заросли…
Наверное, местным аборигенам это показалось бы смешным. Но я очень быстро стал выше всего этого: в глазах потемнело, ноша становилась всё тяжелее и тяжелее. Я потерял счёт времени и едва-едва соображал, как держать направление движения. Сердце гулко билось о рёбра, дыхание спирало: из груди вырывались хрипы. Кругом была лишь зелень, ярко цветущая, насыщенная криками животных и птиц, будь она проклята!
Сбежавшие враги вернутся к своим и наведут на нас большой отряд – тут мне и крышка. И ни в какое КИНО меня отсюда не возьмут… тут и конец моему сериалу! Да что там отряд: меня можно было брать почти голыми руками.
Я в очередной раз споткнулся и упал. Грохнулся знатно: Брат придавил меня так, что аж дух вышибло, и в глазах брызнули белые звёздочки. Мда, ноги заплетаются и уже не слушаются.
На моей спине лежало горячее тело, т.е. мой попутчик пока был жив… Я кое-как выбрался из-под него, пытаясь восстановить дыхание. Сколько там мне ещё идти?- да хрен его знает. День клонился к вечеру; я снял с пояса мешочек с сушёным мясом и кое-как принялся жевать – сил не хватало даже на то, чтобы сжимать зубы.
Многочисленный шорох – на нас с разных сторон начали выходить воины, казавшиеся мне мутными призраками. Я смотрел на них снизу, почти от земли, и поэтому они казались мне непропорциональными и очень высокими – жуть, да и только!
