Ну, вот и сказке конец… Надо хотя бы встать, что ли…
Я кое-как встал на колени, ухватил лиану, приподнялся. Да, на меня со всех сторон смотрели копья и настороженные глаза.
Наверное, мне надо что-то сказать напоследок… А я – не оратор, и говорить красиво не умею… Или это всё глупости, все эти последние слова перед смертью?
Старое и новое
Между тем кто-то из окруживших меня узнал Брата и торжествующе загомонил, тыча в него пальцем. Воины обрадовались и кинулись, толкаясь, толпой к лежащему в торопливом желании убедиться, что тот ещё не отдал концы. (Поскольку Брат лежал босой, то сказать о том, что он мог откинуть лапти, я не смог.)
«Эх!- подумалось мне с усталой досадой.- Сделал врагам королевский подарок… Они теперь смогут использовать его как знатного заложника… или будут мучать подольше. Да, всегда надо делать так, как положено… кончать – и нет проблем…»
В свою очередь, один из воинов тоже показался мне знакомым… ба, да я же видел его на стене города! Это же наши!!! Блин, мы спасены!...
Я отпустил лиану и сел наземь, расслабившись.
Это оказались наши разведчики,- один из дальних дозоров, что патрулируют границы «царства». Они поспешили с ценным грузом поскорее домой, а, так как я от усталости еле-еле передвигал ноги, то и мне тоже соорудили носилки – воистину, никогда в жизни мне не доводилось передвигаться с подобным почти королевским почетом! Ну, подумаешь, трясло маленько в дороге, листва то и дело в лицо тыкалась, но ведь не пешком же топать!
В город, однако, я вошёл уже на своих двоих и сразу направился не к «тестю» (да ну его! В конце-концов, я ведь не обещал ему остановить вражеское войско или, тем более, обратить его вспять, поэтому и хвастать особо нечем), а к Уминоваре.
В нашем народе говорят, что слухи бегут быстрее коня. И, действительно, пока я топал по дощатым тротуарам, то видел, что на меня выбегают поглазеть все, кто хоть как-то держится на ногах; волна возбуждённого гвалта нарастала так, словно я всё ближе и ближе приближался к буйному морю.
И вот я возле знакомого порога. Приоткрывается входная дверь, а возбуждённый гомон поодаль стихает, как отрезали; при этом я спиной ощущал, что людское напряжение достигло наивысшего предела…
Уминовара, обёрнутая в простую белую ткань, очень осторожно вышла на крыльцо, прищуриваясь и вглядываясь, словно не узнавая. Она встретилась со мной взглядом и вдруг, прижав ладошку одной руки к телу ниже груди, а другую – ко рту, начала как-то по-бабски оседать на доски, словно у неё подкосились ноги. И всё это – молча, беззвучно.
Я, пронзённый насквозь жалостью и нежностью, бросился вперёд, успел подхватить её на руки и занёс в дом. Не успел я поставить её на пол, как она жадно и страстно обхватила рукой мою голову и жадно впилась губами в мои губы, словно изнывающий от жары путник к спасительному обжигающе-холодному роднику…
Первые дни после возвращения прошли в расслабленном тумане. Всё было прекрасно, но только вот в моей душе иногда возникало некое чувство неловкости: Уминовара вся как будто светилась внутренним светом, загадочно улыбаясь и обихаживая меня так, как будто я и правда её богоизбранный муж, вернувшийся с войны, с которой никого уже живым не ждали. А мне, когда я вспоминал свою далёкую супругу, что называется «кусок в горло не лез». Я чувствовал тогда себя виноватым, хотя, вроде бы, и не за что было себя казнить, но вот поди ж ты...
Брат был жив, очухался и однажды даже попался мне на глаза: бледный, как тень, и страшный, как смертный грех. Я, как и обещал, отнёс ему две бутыли вина по случаю нашего успешного возвращения; он лишь устало кивнул, утомлённый немощью, еле-еле ворочая языком. «Тесть» не приглашал меня на отчёт; возможно, разведчики не хуже меня давали ему точные сведения о силе вражеской армии, а общаться с раздражающим тебя человеком – это не то удовольствие.
Всё-таки со мной поговорил «действующий министр обороны»: его, конечно же, интересовали подробности боя против слонов и технические тонкости при создании «слонобоя». Как и следовало ожидать, очень быстро на крепостных стенах появились аналоги наших баллист, способные метать копья, причем гораздо более тяжёлые, чем те, что мы взяли в поход; этим баллистам в качестве подставки сделали поворотные платформы, превратив их в воистину грозное для больших животных оружие. Конечно, по сравнению с теми баллистами, что мне доводилось видеть на другой стороне океана, эти казались примитивными и смешными, но для нанесения тяжёлых ран вполне годились.
А потом подошли враги…
Лес вокруг города заполнился гомоном и топотом. Я уже рассказывал, что вокруг города постоянно вырубалась просека; так вот: когда разведчики впервые доложили о том, что надвигается враг, то сразу же было приказано эту просеку резко расширить – для работ привлекали даже людей из подчинённых деревень. В итоге получилась полоса шириной шагов в 50 с гаком, и на этом расстоянии принялись маячить неприятельские бойцы, в т.ч. и те самые белые наёмники, что мне решительно не нравилось, поскольку я подозревал их в способности творить гадости, до которых у местных туземцев умишко ещё не дорос.
Противник благоразумно пока не выводил своих опасных, могучих животных в зону прямого поражения наших копьеметательных машин. Дураки закончились…
Мы с высоты городской стены слушали удары топоров и стоны падающих деревьев – пришедшее войско обустраивало себе лагерь. Но всё же между нами оставалась нетронутой «перемычка» из несрубленных деревьев, закрывавшая нам обзор противника и защищавшая его от наших стрел.
Как ни удивительно, но даже и тут имелись некие зачатки дипломатического этикета. В один из дней к нашим воротам вышли парламентарии для переговоров, и я с любопытством наблюдал за сим действием.
Глава «делегации» был разряжен в пух и прах что твой петух: его украшал орнамент из самых огромных и ярких попугайских перьев, которые не торчали, пожалуй, лишь из его задницы. Сопровождали его весьма скромно, по-боевому обряженные воины: только хлопковые юбки и копья. Если у нас парламентёры держали белые флаги, то этот нёс пальмовую ветвь, имевшую такое количество длинных и широких листьев, что вполне сгодилась бы и как знатное опахало.
- Я желаю говорить с вашим правителем!- пафосно изрекло это чудо в перьях.
Мой «тесть» оказался человеком негордым, и вскоре соизволил явить свой солнцеподобный лик присланному парламентёру.
- Мой повелитель изволил выразить Тебе своё самое искреннее огорчение тем, что былая дружба наших княжеств пошатнулась,..- поклонился посланец.
Тесть молчал. Нехорошо так молчал: я это ощущал даже с расстояния в десяток локтей, стоя с ним на одном помосте.
- Но хорошие отношения восстановить было бы совсем нетрудно,- продолжал вещать парламентёр.- Мой повелитель считает, что первым шагом для этого стала бы выдача того воина, который подло напал на караван с нашими жёнами и убил ни в чём не повинных женщин!
Тесть, изумлённый, невольно покосился в мою сторону. Ах, да: всех бойцов, что помогали мне в том налёте, убили, Брата принесли в город без сознания, а сам я не соизволил рассказать «военному министру» все нюансы нашего похода. Или я поленился ломать язык, мучимый трудностями перевода – точно не помню… Однако, правителю не пристало мяться перед лицом противника, и Тесть ответил:
- Я не знаю тех, кто напал на ваших блудливых жён. Но, даже если бы и знал, то не выдал бы: вы сами первыми нарушили мир между нашими людьми, и кара вас уже настигла. Уходите – и останетесь в живых! И ваши люди тоже будут живы. Вот такой будет мой шаг к примирению.
На сленге Станции это назвали бы «показал фак». На той стороне океана при подобных отказах упоминается пенис. Но политикам не пристало выказывать свои истинные чувства, и «посол» лишь горестно покачал головой:
- Мой повелитель будет скорбеть о том, что река непонимания становится лишь шире и глубже… Но Он дал вам два дня на выдачу разбойников – возможно, благоразумие ещё не оставило ваши стены!
