Я действительно ощущал усталость. Но не физическую, а скорее моральную. Что ни говори, а необходимость всё время быть настороже — выматывает похлеще усиленных тренировок. Но сейчас, когда недруг раскрыл свои карты, стало проще.
На следующий день, конечно, у меня появилось желание пойти и начать выяснять, не произошла ли ошибка. Но, поразмыслив, я понял, что этим ничего не добьюсь. Неспроста ведь Прохоров был так уверен в своих словах. Если уж они смогли убрать мою фамилию из списков, то мой поход в институт с возмущениями ситуацию не исправит.
В то, что я мог по каким-то объективным причинам не пройти первый этап отбора, я совершенно не верил. Если бы и срезали, то на втором, где требования жёстче. За первый этап я был абсолютно спокоен: здоровье в порядке, все нормативы сданы, по параметрам рост, вес тоже подхожу.
Поэтому вечером следующего дня я связался с Ершовым через наш условленный сигнал: позвонил в справочное бюро и задал безобидный вопрос о расписании электричек. Капитан перезвонил мне через час с уличного автомата. Я коротко изложил ситуацию и высказал свои подозрения насчёт Прохорова. Ершов выслушал меня молча, сказав лишь: «Разберёмся. Веди себя как обычно.» и положил трубку.
А я и вёл себя так, будто ничего не произошло. Это, кажется, больше всего злило отца. Он нервничал, ходил из угла в угол, пытался что-то предпринять через свои связи, а я… я продолжал жить в своём ритме.
Даже мать обратила внимание на моё поведение и как-то утром, когда отец вышел из кухни, тихо спросила:
— Серёженька, всё в порядке? На отце лица нет, а ты какой-то молчаливый… Ты хорошо себя чувствуешь? Может, к врачу сходить?
Сходил уже к врачу и не к одному. Я улыбнулся ей и покачал головой:
— Всё в порядке, мам. Просто дел много. Подумать нужно. А у отца на работе, наверное, много всего накопилось. Не переживай, всё хорошо.
Мать мне не поверила, но решила не докучать расспросами. Женская интуиция — страшная штука. От них ничего не утаишь, как бы не пытался. Всё равно учуют подвох, даже если не будут знать, где он.
Но то мать, а вот отец действовал в лоб и периодически пытался вывести меня на разговор.
— Сергей, я не понимаю! — не выдержал он на второй день. — Все твои усилия, все планы… они под угрозой! А ты… ты ничего не делаешь! Просто сидишь, ешь, спишь, читаешь!
— Отец, от того, что я сейчас начну наматывать круги и нервничать, ситуация не изменится, — мой ответ каждый раз был примерно одинаков. — Всё скоро решится. Так или иначе.
Приняв ситуацию, как свершившийся факт, решил, что вместо бесплодных переживаний лучше заняться делом. Я уединился у себя в комнате и начал по памяти восстанавливать всё, что когда-либо слышал или читал о том, каким образом СССР мог бы получить дополнительное финансирование для лунной программы. В моей прошлой жизни это было горячей темой для длительных дискуссий среди интересующихся историей космонавтики. Я не был экономистом, но обладал знанием будущего, а это давало мне уникальное преимущество.
Я вспоминал грандиозные, но в конечном счёте бесполезные стройки, поглотившие гигантские средства. Например, отказ от строительства множества «городков ракетчиков» по всей стране, которые в будущем, с изменением стратегии и технологий, окажутся никому не нужны, могут сэкономить кучу средств. Деньги, что говорится, были бы уплачены, а толку — ноль.
Можно было заморозить некоторые побочные, пусть и интересные, но не столь приоритетные проекты. Изучение Марса и Венеры важно для науки, вне сомнений. Но в условиях жёсткой конкуренции с американцами следовало сосредоточиться на главной цели — Луне. Всё остальное можно отложить на несколько лет.
Я записывал все эти мысли в отдельную тетрадь, стараясь формулировать их не как готовые решения, а как тезисы для дискуссии. Ещё я думал о мотивации и аргументах, которые могли бы убедить руководство страны. Если отцу с Королёвым удастся пробиться к Брежневу, у меня для них уже будет подготовлен целый перечень идей. Пусть отец их и озвучит. От него это прозвучит куда весомее, чем из уст двадцатилетнего лейтенанта, который вряд ли сможет пробиться аж к Генеральному.
От Кати в эти дни вестей никаких не было. Что, в общем-то, было ожидаемо. Но я всё же надеялся, что она хотя бы заглянула в тетрадь, которую я ей оставил.
Это была очень важная деталь моего плана. Я набросал там основные принципы и расчёты по системе обеспечения надёжности ракетных двигателей. То, над чем наши бьются всё это время. То, чего так не хватает Н-1.
Сам я не настолько хорошо разбираюсь в сложных технических деталях, чтобы представить готовый проект. Я многих технических нюансов попросту не знаю. Но мне это и не нужно было в прошлой жизни, у меня другой профиль был. А вот Кате, с её складом ума и интересом к ракетостроению, это было по силам. Да и её отец, опытный инженер, мог бы помочь.
Почему я не отдал эти записи сразу своему отцу или Королёву? Потому что я и так привлёк к себе достаточно много внимания. Я думал об этом, но рассудил, что даже у отца могли возникнуть вопросы о том, откуда это у молодого лейтенанта такие специфические знания. Не говоря уже о других заинтересованных лицах.
Поэтому нужно было действовать тоньше, исподволь. Пусть всё выглядит так, будто идея как бы сама собой родилась в головах талантливых людей, которые способны её развить.
Да и Кате это поможет в дальнейшем. Такая работа станет отличным стартом для её научной карьеры.
Помимо этого, я ещё записывал всё, что помню о скафандрах и тренажёрах. Уже сейчас, с нынешними имеющимися ресурсами, есть что модернизировать, если знать, куда смотреть. В принципе, прогресс так и происходил, только вот это отняло время, а ещё случались человеческие жертвы. Очень многие достижения, как и техника безопасности, писаны кровью людской. Я же могу ускорить этот процесс и помочь сократить количество жертв. Полностью избежать их не выйдет, всё равно будут накладки. От этого, к сожалению, не уйти.
В общем, времени я не терял и успел многое подготовить, прежде чем наступил день начала второго этапа обследований.
Я спокойно собрался с утра и отправился в институт. В списках меня, возможно, и не было, но все пропуски и допуски у меня были на руках, и они были действительны. Об этом мне сообщил Ершов. Это была ещё одна причина, по которой я не особо переживал. Ведь если бы меня действительно отчислили из кандидатов, то и пропуск аннулировали бы.
Что касается «заманчивого» предложения Прохорова то я, конечно, его обдумал. Но только с позиции холодного анализа. Я ни на секунду не допускал даже мысли о том, чтобы отказаться от космоса в пользу бумажной работы.
Да, место, возможно, и хлебное, с перспективой карьерного роста. Но это было не моё. Если уж суждено будет когда-нибудь уйти из отряда космонавтов, то я добьюсь своего места в этой сфере сам, без вот таких вот «подачек», к которым прилагался ещё и поводок.
Я прекрасно понимаю, что всю жизнь летать у меня не получится — возраст, здоровье, да и просто течение жизни внесут свои коррективы. Рано или поздно многим пилотам и космонавтам приходится переходить на другую работу: в инструкторы, в научные сотрудники, в управленцы. Не я первый, не я последний. Многие наши космонавты, как и заграничные астронавты, потом шли работать в различные учреждения около космической отрасли. И это нормально. Но я твёрдо решил для себя, что должен пройти этот путь от начала и до конца сам. Своими силами и умом.
Ершов не соврал, мой пропуск был действителен, и я без проблем вошёл в здание института. Когда я направился к регистратуре, где обычно собирались кандидаты, навстречу мне вышел тот самый капитан, который водил меня к Прохорову. Он увидел меня, и на его лице мелькнуло неподдельное удивление, смешанное с лёгкой растерянностью.
— Лейтенант Громов? — его взгляд метнулся мне за спину. Туда, где располагался пост охраны.
— Здравствуйте, товарищ капитан, — улыбнулся я. — Я пришёл на второй этап обследования. Подскажите, куда пройти?
