Капитан на секунду замялся, потом, совладав с собой, кивнул в сторону боковой двери:
— Туда. Там сейчас как раз группа собирается.
Я поблагодарил его и пошёл дальше, чувствуя его взгляд на своей спине. Да, ситуация, должно быть, необычная. Человек, которого официально нет в списках, нагло заявился на обследование как ни в чём не бывало. Но в том-то и дело, что «официально». А на практике всё оказалось иначе.
В коридоре уже собралось человек пятнадцать — многих я узнал по первому этапу. Я занял место у стены в конце очереди и принялся ждать.
Вскоре дверь кабинета открылась, и в коридор вышел хмурый полковник медицинской службы с папкой в руках. Он начал зачитывать фамилии. Моей там ожидаемо не оказалось. Когда он закончил и собравшиеся стали по одному заходить в кабинет, я подошёл к нему.
— Товарищ полковник, лейтенант Громов, — представился я. — Я проходил первый этап и был допущен. Но в списках моей фамилии нет.
Полковник озадаченно посмотрел на меня, потом заглянул в свою папку и прошёлся взглядом по списку.
— Да, лейтенант, вас здесь нет. Вы уверены, что допущены?
— У меня есть все документы и допуски, — я достал из планшета свои бумаги. — Вот заключение по первому этапу, вот направление.
Полковник просмотрел документы, потом снова посмотрел на меня. В его глазах отчётливо читалось лёгкое недоумение.
— Документы в порядке. Но в моём списке вас нет. Подождите здесь.
Он ушёл, оставив меня в коридоре. Я присел на скамью. Ситуация, конечно, швах. С одной стороны, я формально имел полное право проходить обследование. С другой — неведомые силы пытались этот процесс заблокировать. Интересно, что они предпримут теперь.
Минут через десять полковник вернулся в сопровождении того самого капитана. Сейчас он выглядел как нашкодивший щенок, а вот полковник чуть ли не пыхтел, как паровоз, пытаясь скрыть недовольство.
— Лейтенант Громов, пройдёмте, — коротко бросил полковник.
Я поднялся и последовал за ним. Мы миновали очередной длинный коридор, но на этот раз пришли не в кабинет Прохорова, а в другой. Там нас встретил седой как лунь, полковник, который в данный момент изучал моё дело.
— Садитесь, лейтенант, — бросил он, не поднимая глаз от бумаг.
Я сел. Полковник, который меня сюда привёл, тоже вошёл, а вот капитану он скомандовал ждать за дверью.
— Так, — полковник отложил документы в сторону и посмотрел на меня. — Лейтенант, я ознакомился с сутью вопроса. Произошла ошибка. Судя по всему, мой подчинённый, — на этих словах он на секунду поджал губы, — проявил излишнее рвение. Вам предлагали перевод?
Так вот, оно что. Прохоров действовал не совсем в рамках своих обязанностей, раз его прямой начальник не в курсе произошедшего.
— Так точно, товарищ полковник, — признался я. — Но я сразу ответил отказом, так как моя цель — попасть в отряд космонавтов.
Полковник кивнул, потом взял со стола ручку и что-то написал на бланке.
— Лейтенант, вы будете проходить обследование в числе прочих. Можете быть свободны. Капитан сопроводит вас.
— Благодарю, товарищ полковник! — отсалютовал я.
Когда я шёл на выход, мой сопровождающий ободряюще кивнул мне и пожелал удачи. Закрывая дверь, я кинул быстрый взгляд на двух полковников. Тот, что привёл меня в кабинет, сел на моё место и, наконец, дал волю эмоциям.
— Семён, ну ведь совсем распоясались! С этим нужно что-то делать, — возмутился он и стукнул кулаком по столу.
Дальше слушать я не стал. Не моё это теперь дело. А они пусть разбираются сами со своими подчинёнными. Меня же ждали медики.
Глава 12
Второй этап медицинского обследования оказался куда более серьёзным и продолжительным, чем предполагалось изначально. Вместо обещанных трёх недель испытания растянулись на два долгих месяца. Нас разместили в госпитале и принимали группами по двадцать-тридцать человек.
В принципе я был готов к серьёзным испытаниям, и уже с первых дней стало понятно, что не зря готовился. Медики вознамерились изучить каждый миллиметр нашего организма, каждую физиологическую и психологическую реакцию. И хоть в своей прошлой жизни я это всё уже прошёл, но сейчас всё равно не уставал удивляться тому, что ждало нас впереди. Что-то я прекрасно помнил, что-то сгладилось, выветрилось из памяти, а тело и вовсе проходило этот путь впервые. Поэтому для меня всё это ощущалось так, будто я проходил все испытания впервые.
Масштаб и системность обследования поражали. И это притом, что, по сути, сейчас была заря космонавтики и многое ещё попросту не знали. И тем не менее я проникся глубочайшим уважением к этим людям за их профессионализм и подход к работе.
Начиналось всё с, казалось бы, рутинных процедур: анализы крови, мочи, рентген, кардиограмма, которые мы уже прошли на первом этапе. Но постепенно день за днём, испытания становились всё серьёзнее и жёстче. Я наблюдал, как у некоторых кандидатов, ещё вчера уверенных в себе, начинали сдавать нервы. Отсев шёл постоянный, безжалостный. Медики не делали скидок никому.
Самым сложным для многих, и для меня в том числе, было кресло Барани. Из всех тренажёров, через которые мне пришлось пройти за обе мои жизни, это кресло оставалось для меня самым неприятным испытанием.
Оно напоминало на вид самое обычное парикмахерское кресло, но с жутковатой металлической осью посередине. Помню, когда я впервые увидел его, мне показалось, что это какой-то архаичный инструмент пыток из средневековья, а не современное тренировочное оборудование. Вот и сейчас я мысленно застонал, увидев его. Глянул на парней, которые с любопытством рассматривали тренажёр. Что ж, их ждут незабываемые впечатления.
Меня усадили в это кресло и надёжно зафиксировали ремнями. Инструктор кратко объяснил задачу: во время вращения нужно будет ритмично поднимать и опускать голову. Я это всё знал, да и звучало всё просто. Но также я знал, что это одно из самых коварных упражнений для вестибулярного аппарата.
Первый подход начался относительно безобидно. Кресло медленно раскручивали за ручку, и я послушно выполнял команды. Но уже на третьем вращении мир поплыл перед глазами, а на пятом меня начало основательно тошнить.
Самое ужасное было в том, что после минутной паузы всё начиналось снова. Организм не успевал оправиться от предыдущего вращения, как его снова бросало в этот водоворот. С каждым новым подходом тошнота накатывала всё быстрее и сильнее.
Я понимал, зачем это нужно. В космосе вестибулярный аппарат может преподнести неприятные сюрпризы, особенно в невесомости. Но в тот момент все эти рациональные доводы меркли перед физическим страданием. Не зря космонавты между собой называли эти тренировки «побывать в гестапо». Потому что ощущения были сродни пытке.
Кстати, о птичках. Во время одной из остановок я пошарил по кабинету взглядом и уже спокойнее продолжил выполнять упражнение. В углу, как и положено, стояло ведро — немой свидетель многочисленных позоров гордых сынов неба.
Ещё одним непростым испытанием для многих из нас оказалась барокамера. Как раз эти воспоминания из прошлой жизни немного сгладились, позабылись. Поэтому, когда я зашёл в неё уже в этой жизни, то всё ощущалось так, будто это происходило со мной впервые.
Тесная металлическая капсула встретила меня запахом озона, как после дождя, и едва уловимыми нотками металла. Глухой стук захлопывающейся двери отозвался в ушах, и я непроизвольно поёжился.
Я осмотрелся. Основной отсек с креслами, приборная панель с множеством датчиков и манометров, небольшое пространство для медицинского оборудования. Через узкие иллюминаторы я видел лица врачей, внимательно наблюдающих за мной. Их сосредоточенные взгляды говорили о том, что они приготовились фиксировать каждую мою реакцию, каждый вздох.
Первые минуты прошли спокойно — обычное атмосферное давление, знакомое и комфортное. Но затем врачи начали имитировать подъём на высоту.
Когда стрелка манометра показала эквивалент пяти тысяч метров, я почувствовал первые признаки гипоксии. Дышать становилось всё труднее, будто грудь сдавили невидимые тиски. В ушах появился назойливый звон, а перед глазами начали плясать тёмные мушки. Я прекрасно знал теорию — нужно было дышать глубже, ритмичнее, но на практике это давалось с трудом.
