«На рассвете», – решил я после недолгих колебаний.
Хотелось хотя бы еще одну ночь провести с комфортом, в тепле у костра, а для этого никак нельзя выходить в обитаемые места.
На всякий случай я отошел чуть назад, за холмик, но все равно костер разводил с большой опаской. Небольшой, между двух выворотней, да вместо привычного воткнутого в землю лапника пустил на изготовление фронтального – дальнего от лежанки – теплового экрана подвешенное на веревке одеяло. Пусть оно промокнет от утренней росы и придется тащить потяжелевший рюкзак, зато через него гарантированно не будут видны проблески пламени. Спальный, традиционно брезентовый экран-навес я сделал повыше и дополнительно замаскировал свежесрубленными сосенками…
Заснул рано в расчете на ранний же подъем, но на рассвете случился фальстарт: густо упавшая на высокую траву роса, которую я поневоле стряхивал на каждом шагу, делала мой путь заметным даже с Луны.
Пришлось ждать, пока солнце высушит с травинок и листочков предательский белесый налет.
Узкий, лишь местами отсыпанный песком тракт я перешел со всем возможным тщанием, не поленился для этого натянуть сапоги, чтобы не оставлять в пыли и грязи рубчатых оттисков двадцать первого века. Бросил на след немного махорки с керосином, хотя уверен, что это – излишняя предосторожность, пешеходов тут хватает.
Между тем местность нравилась мне все меньше и меньше.
Сосновый лес, добрый, надежный и ставший родным за минувшую неделю, постепенно сменился на какие-то странные закоулки из лужков, заболоченных рощиц, островков кустов и небольших пологих холмов, между которыми прятались микроскопические озерца, скорее – большие лужи.
Из-за неудобства кустарного компаса и без нормальных ориентиров я быстро сбился с пути, вернее сказать, перебегал от укрытия к укрытию, грубо ориентируясь на солнце.
Неожиданно откуда-то с юга донесся странный звонкий стук. Казалось, его источник совсем не близко, но вдруг в нескольких десятках шагов из-за невысокого гребня прямо на меня выползло огромное стадо карельских коров. Как оказалось, местные хозяева не разоряются на металл и привязывают на шеи животных настоящие деревянные колокола размером с крупный арбуз.
Отвернув к ближайшему овражку, я резко взвинтил темп бега и уже скрылся из виду, когда сзади раздался резкий крик пастуха. Вот только никак не разобрать – мне или коровам он давал «ценные указания».
Расстроиться всерьез не успел, потому что за очередным холмиком открылся долгожданный лес. А уж когда я добрался до нормальных деревьев и услышал знакомый шум текущей по камням воды, то инцидент с коровами вообще вылетел из головы. Мало ли какие бегающие черти привидятся пастуху с похмелья? Да и домой он хорошо если к вечеру вернется.
Куда более интересным представлялся вопрос рыбалки и обеда, тем более что всего километрах в четырех попалось исключительно приятное, продуваемое от комарья местечко.
К истоку Поньгомы из очередного озера *["1810] я выбрался около шести часов пополудни. И тут же похвалил себя за верно выбранное направление обхода: на полого сбегающем вниз склоне противоположного берега – чуть дальше по направлению моего движения – вольготно раскинулось крупное, дворов в тридцать, село *["1811].
Водная гладь, разумеется, защита так себе, тем более при расстоянии всего лишь километра в полтора, но это куда лучше, чем ничего.
Для выбора дальнейшего пути пришлось подвязывать гафы и лезть на сосну из тех, что повыше да покрепче.
С верхотуры я десяток минут пытался нащупать при помощи бинокля конфигурацию берегов и дальний, западный край озера, но густо перемешанная с островами и полуостровами гладь воды теряла разборчивость где-то ближе к горизонту.
И тут, на самом интересном месте, откуда-то сзади порыв ветра донес собачий лай!
Я быстро развернулся на дереве, вгляделся в просветы между ветвей и…
– [Нецензурно]! – Что еще можно сказать при виде людей, то и дело мелькающих в прогалинах к востоку *["1812] от меня?!
Спускался я под залихватское гавкание целой своры, то есть чуть ли не кубарем.
С одной стороны, звук радовал – гэпэушные ищейки не лают, вертухайские звери преследуют своих жертв бесшумно. Но – черт побери! – охваченным инстинктом охоты деревенским активистам не нужно иметь особый нюх, ведь мой путь между озером и редколесьем с болотами абсолютно предсказуем!
Ни смысла, ни времени на ухищрения с махоркой и сдваиванием следа – остается лишь бежать как можно быстрее вдоль берега, надеясь, что река-судьба не подведет в трудную минуту своего неосторожного адепта.
Следующие несколько часов слились в непрерывный, рвущий силы бег.
Случись подобная погоня сразу после Кемперпункта – еще неизвестно, как бы повернулось дело. Но за две недели путешествия я успел набрать приличную спортивную форму, кроме того, приобрел богатейший опыт преодоления естественных препятствий. Так что взятый мной темп оказался не под силу преследователям, лай за спиной постепенно затихал.
Я уже искал подходящую возможность запутать в опускающихся сумерках след, уйти в сторону и отлежаться в каком-нибудь тихом уголке, когда впереди…
Да черт бы побрал этих дворовых шавок и их хозяев! Зажали! И как только сумели, неужели обошли на автомобиле? *["1813] Не пройдет и часа, как они будут тут!
Решение созрело мгновенно: уж лучше попробовать проскользнуть на север мимо села, чем играть в прятки с собаками в темноте на пересеченной местности.
– Ну, выручай, Поньгомушка, – прошептал я, разворачиваясь к берегу.
Нужно было соорудить из нескольких обломков жерди небольшой плотик, привязать к нему снизу как раму и балласт гафы, а сверху рюкзачок, раздеться до черного маскировочного термобелья – и вперед! Через комаров, по тошнотворно склизкому дну в дьявольски холодную воду, с которой лед-то окончательно сошел, быть может, меньше недели назад!
Утешало только одно: где-то впереди, метрах в двухстах, виднеются выпирающие чуть ли не прямо из воды деревья. Так что веревку от плавсредства в зубы, и тихонько, без плеска, метр за метром – но дальше от погони!
Сложно ли проплыть подобное расстояние в бассейне? Дел на пять минут! Бывало, я отмахивал в десять раз больше, а потом еще шел на вечеринку к друзьям. Но в одиночку, в холодном озере, подтягивая упирающийся плотик, да еще ожидая выстрелов в спину?
Впервые за все время путешествия ко мне закралось сомнение. Мозг настойчиво сверлила мысль: сидел бы сейчас в Кемской пересылке, а даже и на Соловках… Пусть лагерь, но тепло, кормят, три года перетерпеть можно. После сошлют, разумеется, но екатеринбуржцу ли бояться Сибири?
Или еще лучше – обосновался бы где-нибудь во Владивостоке, устроился электриком на торговую посудину – при большевистском кадровом голоде дело нехитрое! – глядишь, лет через пять на хорошем счету, партбилет в кармане, а там и до загранки недалеко. Встретил бы кошмары тридцать седьмого года в солнечном Фриско…
Сбил дурацкие мысли лай, который приблизился вплотную к берегу. Потом бахнул выстрел, второй, и я инстинктивно нырнул, пытаясь уйти от смерти. Но пальба и крики не прекращались, казалось, на берегу разразилась ожесточенная среднекарельская война.
«Да они же там друг с другом сражаются!» – после минутного замешательства догадался я.
И зло пожелал вслух, оглянувшись к уже далекому берегу:
– На правое дело не жалейте патронов, товарищи! Вернее прицел, тверже рука – и победа будет за вами!
Ответом мне стал предсмертный собачий вой – судя по всему, одна из пуль нашла цель.
