Стремительно, как и всегда в этих широтах, спустились сумерки. Тропическая ночь наполнялась аппетитными ароматами, ветер уносил в звездное небо искры костра, ленивые воды лагуны тихо плескались о берег. Мы сидели прямо на теплом еще песке и ждали, пока еда приготовится.
— Оставим им две порции и приступим? — предложил Коллинз, раскладывая поварешкой макароны из кастрюли по мискам.
Мы такую его инициативу поддержали всецело.
* * *
Они появились одновременно с разных сторон: красавица, которая сменила свои непонятные одеяния на видавший виды, но всё еще приличный кремовый брючный костюм, и худощавый мужчина в латанном-перелатанном сюртуке, оборванных по краю штанах в полосочку и ярком красном галстуке-бабочке. Без рубашки — но с чем-то вроде сетчатой авоськи в руках.
Волосы его торчали во все стороны, борода представляла собой жуткое зрелище, но глаза горели любопытным огнем, а на губах играла улыбка.
— Господа, господа! — светским тоном проговорил он, — Рад приветствовать вас в своих владениях. Я принес к ужину кокосы, финики и мидии — их можно запекать на костре… Вот они тут, в этой, с позволения сказать, сумке. Но я готов дать свою бороду на отсечение, если вы угостите меня макаронами… Кстати, о бороде — не найдется ли у вас бритвенных принадлежностей?
— Конечно-конечно, — засуетился Коллинз как самый дружелюбный из нас.
Он мигом навалил им макарон и снял с прутиков по нескольку кусочков мяса. Доусон орудовал с кофейником, и я видел, как затрепетали ноздри незнакомки, которая пыталась есть аккуратно, накалывая на вилку небольшие порции — но это стоило ей серьезных волевых усилий. Некоторое время мы молчали, работая челюстями: мы здорово проголодались за несколько часов плавания и уборки бардака, который устроили наемники. А об островитянах и говорить было нечего — наверняка эти макароны с мясом казались им пищей Богов.
Наконец мужчина удовлетворенно выдохнул и поднял глаза к небу. Его ястребиный нос придавал лицу некое агрессивное, властное выражение — хотя ситуация не располагала ни к агрессии, ни к высокомерию.
— Послушайте… Если вы доставите нас к цивилизации — я найду чем с вами расплатиться, — начал он, — Мы — жертвы кораблекрушения, и провели тут безвылазно около двух лет, если я не ошибаюсь. Какое нынче число?
Коллинз назвал дату, и женщина как-то тоскливо вздохнула, а мужчина энергично кивнул:
— Два года, один месяц и восемнадцать дней!
Я уже начинал подозревать, кто передо мной, но пока не настаивал на раскрытии инкогнито этой парочки. Только сказал:
— Тяжко вам пришлось, наверное…
— Ерунда! — откликнулся он, — Было время подумать, было время строить планы, учесть ошибки… Время мечтать о великом будущем!
Женщина снова горестно вздохнула:
— Я мечтаю только об одном, Пьер — никогда больше не видеть твою физиономию… — сколько ей было лет? Двадцать пять? Тридцать четыре?
— Да бросьте вы, сударыня, — сделал небрежный жест тот, кого назвали Пьером, — Мы не так уж плохо проводили время вместе! Моя королева…
— О, Боже… Не начинай!
— Госпожа Монроз, вы так жестоки… — нарочито завывая и прижимая руки к груди простонал Пьер, — Мы сможем начать всё заново!
— Постыдился бы людей! — шикнула госпожа Монроз.
Люди — то есть я, Коллинз и Доусон, не знали — плакать или смеяться. Это было комично, конечно, но два года на крохотном острове в компании только друг друга, без всякой связи с внешним миром — это кого угодно может свести с ума.
— Завтра вы поможете нам набрать топлива для катера, мистер Пьер, и потом, когда мы будем причаливать к другим островам — тоже, — сказал практичный Доусон. — И мы возьмем с собой свежих фруктов и мидий, и кокосов — это и будет ваша плата за проезд. Удобства не обещаем, наше судно небольшое… Но мы сами в некотором роде потерпели кораблекрушение…
Коллинз кивнул:
— Само Провидение прислало нас к вам, ей-Богу. Если бы чертовы анархисты дали нам достаточно топлива, или если бы Доусон не предложил топить котел дровами… Мы бы проплыли мимо!
— Как и всякий корабль до вас… — госпожа Монроз откинула голову, глядя на луну. — Каждый корабль в последние два года! Но, кажется, вы люди не бесчестные, и мы можем рассчитывать на спасение… Мы расплатимся с вами сполна, как только доберемся до цивилизованных мест.
Этого я и боялся — расплаты. Моя уверенность в том, кого мы повстречали таким удивительным образом, всё крепла, и я проговорил:
— У меня есть бритвенный станок, помазок и мыло, а на катере имеется зеркало… Кажется, вы изъявляли желание…
— Это было бы просто счастье! — Пьер чуть ли не подпрыгнул.
Женщина встала на ноги и отряхнула песок:
— Я, пожалуй, пойду. Нужно собрать вещи, книги… Их немного, но они всё же важны для меня. Вы ведь не уплывете, правда?
— Не уплывем, будьте уверены, мисс… Миссис… — попытался быть вежливым Коллинз.
— Мисс! — бросила гневный взгляд на Пьера красавица и царственной походкой удалилась прочь, в темноту.
Она двигалась как профессиональная танцовщица или балерина. Прекрасная женщина. Прекрасная — и опасная.
Коллинз и Доусон остались у костра — у них был самогон от Бойла. А мы с Пьером поднялись на борт катера. Я видел хищные взгляды, которые Пьер бросал по сторонам, оглядывая внутренности миноноски. А потому, как только мы оказались в рубке, скрытые от посторонних глаз, тут же ухватил его за горло, прижал к стенке, а в живот направил револьвер, прорычав:
— Даже и думать не смейте! Я знаю, кто вы есть такой, Петр Петрович Пьянков-Питкевич! — надеюсь, это прозвучало решительно.
На секунду в его зрачках мелькнул страх, который снова сменился всепоглощающим любопытством:
— Вот как! Приятно, что меня помнят… А вы из тех или из этих? Не говорите, не говорите… Вижу же, что из этих. Эти ваши обычно люди конкретные, слово свое держат, не то, что те… Значит, мы сможем договориться. Значит, я всё же могу побриться, верно?
Каков мерзавец, а? Чистый восторг!
— Брейтесь, Петр Петрович, но знайте — вы для меня приятное дополнение. Обойдусь и без вас. Всё, что мне нужно, я уже добыл у Шельги на Золотом острове. Так что пущу вам пулю в лоб и выкину в лагуну…
— Бросьте, вы не убийца… — он вгляделся мне в глаза, — Но смерти повидали достаточно, это да. Отпустите уже наконец мое горло и дайте мне чертову бритву!
XI БЕРЕГА СИПАНГИ
Катер рассекал океанические просторы. До Сипанги оставалась какая-то полусотня верст, и топлива нам хватало — даже с запасом. Мы все расслабились, только Коллинз бдил в рубке за штурвалом. Я пытался разговорить Пьянкова-Питкевича с помощью алкоголя. Получалось хорошо, даже слишком.
—..ладно, а Сальватор? Знакомы с ним? — забросил новую удочку я.
— Вивисектор. Как и Моро — оба мясники, каких свет не видывал! Подумать только — они не используют эфир или другую анестезию, режут по живому… Принципы у них! Вы видали результаты их экспериментов? Тьфу, пакость! — Петр Петрович сплюнул за борт, а потом с наслаждением затянулся папиросой, — Вот Керн — другое дело. Это хирург от Бога! Доуэль его научил как следует, жаль— скоропостижно скончался. Я видал у него в лаборатории собачку — представьте себе! — с головой другой собачки. Волшебник этот Керн! Нет, не только он… И у нас кудесников полно — те же Преображенский с Борменталем… Хотите, я вам страшную и странную вещь скажу?
— Ну, говорите… — я откинулся спиной на пальмовые поленья, которые мы закрепили в гнездах для пусковых аппаратов, и смотрел на этот ставший совсем узнаваемым острый птичий профиль с эспаньолкой.
Он чем-то напоминал Новодворского. Только Новодворский был идеалистом, а Пьянков-Питкевич, он же Пьер Гарри, являлся отменным эгоцентриком, гедонистом и нарциссом. Всё, что он делал, всё, что пытался создать, всё это делалось и создавалось только для удовлетворения его личных амбиций. Вот и теперь этот гениальный авантюрист явно получал удовольствие от табака, от беседы, от возможности поведать некие тайны мне — случайному человеку. Главное для него было — произвести впечатление на окружающих и на себя любимого.
