Звездная Кровь. Изгой XI (СИ) - Елисеев Алексей Станиславович

Я смотрел на него снизу, с балкона собственного особняка, щурясь от порывистого ветра, забивавшего пыль в глаза, и думал о том, сколько смерти помещалось в его чреве. По самым скромным расчётам выходило весьма внушительно. Один «Дрейк», вооружённый как положено, мог за пару часов сделать с Ордой больше нехорошего, чем мы успели выжать из себя за кровавый бой у Лагуны, где драться пришлось за каждый метр переправы. Если же вспомнить, что Соболь заменил привычную артиллерию скорострельными гаусс-пушками, перебрал системы наведения, а в его личном наборе, в ячейке Скрижали, теперь лежала Руна Испепелителя — штука, способная выжечь квартал дотла одним выстрелом… Такой комплект выглядел заявкой на победу, если смотреть издалека и верить в красивые слова, которые пишут в победных реляциях. Вблизи, на поле боя, пропахшем гарью, всплывала банальная проблема, о которой в штабах предпочитают не думать. Воздушный корабль оставался нашим последним средством эвакуации и единственной надёжной ниткой, связывавшей город с промышленными запасами форпоста и возможностью отступления для «Красной Роты», если стены падут. Потеряем «Дрейка» — и останемся заперты в каменном мешке один на один с Ордой. Такие расклады я уже видел, и возвращаться в них не хотел.

Я слишком хорошо помнил, как легко в таких расчётах пропустить одну единственную мелочь, которая потом переворачивает всё. Вчерашняя ночная выдазка меня только в этом утвердила. Стоило одному ургу поднять рог в нужный момент, и план начинал трещать по швам. Стоило одному Восходящему нас засечь и мы с Чором числились бы уже в списках потерь. «Золотой Дрейк» был той самой мелочью наоборот. Он закрывал собой целое окно возможностей, давал нам пространство для манёвра, которого у пехоты просто нет. Поэтому трогать его без крайней необходимости значило снимать чеку с гранаты и кидать её себе под ноги, чтобы проверить, работает ли механизм. Я не был готов к такому эксперименту. По крайней мере не сегодня.

Я сжал зубы, прислушиваясь к телу. Оно напоминало о прошедшей ночи тупой ломотой в мышцах и тяжестью в затылке, где всё ещё лежал холодный липкий след от поводка Некроэмиссара, от которого до сих пор слегка подташнивало. Хотелось сделать вид, что вчера не было той отчаянной борьбы в собственной голове, не было ледяных пальцев, скребущих по извилинам, и что за стеной не горели костры Орды, на которых они, возможно, жарили мясо наших. Но мир, в котором мы жили, не думал уважать мои желания. Переломить это можно было только изменив баланс сил, который сегодня склонялся в нашу сторону, а завтра мог качнуться обратно.

За ухом, под спутанными волосами, прилипла холодная и гладкая золотая монетка вокс-передатчика. Я коснулся её ногтем, активируя канал связи, и несколько секунд просто слушал лёгкий шум эфира, похожий на далёкое шуршание песка в сухой бутылке, которую зарыли в пустыне много лет назад.

— Соболь, приём, — сказал я ровно, стараясь не пустить в голос ни накопившуюся за ночь усталость, ни глухое раздражение, которое просыпалось вместе с каждым новым рассветом. — Есть разговор. Я поднимусь к тебе в первой половине древодня? Ты сейчас на борту?

Ответ пришёл почти мгновенно, словно он только и ждал вызова, сидя в кресле и глядя на те же тучи, что и я.

— На связи, Кир. Я сейчас на «Золотом Дрейке», никуда пока не собирался. Ждал, когда проснёшься…

Голос Алексея звучал спокойно, слишком спокойно.

Я знал эту интонацию до мельчайших нюансов. Внутри у него сейчас ходила буря, и чем злее она становилась, тем ровнее выходили слова, словно он закручивал гайку на собственном гневе до упора, чтобы ничего не сорвало резьбу в самый неподходящий момент.

— Подходи когда тебе будет удобно, я до вечера под разгрузкой. Буду на месте.

— Мне доложили, что вас по пути потрепали, — и спросил без предисловий. — Потери есть?

— Да. Один насмерть, двое тяжелых, ещё трое легкораненых, — в его голосе мелькнула едва уловимая пауза, словно он перелистывал страницу мысленного отчёта. — Расчёт корректировщиков выбило полностью. Осколками. Прямое попадание…

— Руна?

— Скорее всего. Дальность и точность не оставляют сомнений. У них там, на той стороне, сидит кто-то с хорошим глазомером. Не думаю, что это вождь или шаман. Похоже, что этот кто-то всерьёз учился воевать по-настоящему.

Я сбросил связь, не прощаясь, и ещё раз посмотрел на корабль. На палубе мелькали фигуры в тёмной форме, похожие на муравьёв, суетящихся вокруг разрушенного муравейника. Кран-балки поднимали ящики, лебёдки стонали, канаты скрипели под тяжестью груза. Жизнь продолжала работать, как заводской конвейер, только вместо товара на выходе получались похоронки, а люди, стоящие у станков смеялись, перекрикивались, матерились и старательно делали вид, что этого не замечают.

Порыв ветра принёс запах дыма и мокрого камня, смешанный с тошнотворной сладостью от близкой бойни. Я развернулся и ушёл с балкона, оставив небо капать на пустые карнизы и блестящие каменные плиты набережной.

Внутри особняка было теплее. Коридоры пахли камнедеревом, которым были обшиты стены, прогорклым жиром из кухни и едким запахом лекарств, которые Энама изготовляла из водорослей в огромных количествах с утра до ночи. Война всегда приносила с собой один и тот же неизменный набор ароматов, только в приличных домах их старались маскировать, а здесь никто этим не утруждался с самого начала.

Я спустился по лестнице, стараясь ступать как можно тише. Привычка, въевшаяся в меня за время пребывания в Единстве.

В столовой уже накрыли стол для завтрака. Длинный стол, тяжёлый, как судьба провинциального магистрата, который десятилетиями тащит на горбу груз чужих проблем, был заставлен мисками с кашей, ломтями хлеба, кусочками вяленого мяса и парящими чашками с эфоко, распространяющими густой и терпкий запах. Мои жёны, сидели на привычных местах и выглядели сногсшибательно, что впрочем было их естественным, можно сказать, природным состоянием. Их присутствие одновременно раздражало — напоминанием о том, сколько у меня теперь уязвимых мест, — и удерживало меня на поверхности, не давая провалиться в холодную ярость окончательно. Они напоминали, ради чего вообще стоит держать оборону, даже когда хочется лечь на холодный камень и просто закрыть глаза, чтобы ничего больше не видеть.

Я заметил троих детей сразу, как только вошёл. Они сидели на лавке у дальней стены, ближе к кухонной двери, откуда тянуло паром и запахом топлёного масла. Отмытые, причёсанные, в чужих для них, но чистых рубашках, которые были велики и топорщились на худых плечах. Слишком тихие для утра. И тихое поведение не имела с воспитанностью ничего общего. Детишки были перепуганы. Такой тишины от ребятни можно добиться только страхом.

Энама стояла рядом с ними, накладывала кашу в глубокие миски, следила, чтобы каждый держал ложку правильно и не пытался спрятать еду в рукав или за пазуху. Делала это без лишней суеты, с аккуратным, почти хирургическим вниманием, которым занимаются ранеными, когда точно знают, что крик не поможет, а боль нужно просто перетерпеть.

Она поймала мой взгляд, скользнувший по её тонким пальцам, и улыбнулась. Только улыбка вышла слишком уж усталой, как у администратора богадельни, который уже составил список неотложных дел на сегодня и точно знает, что половина из них закончится слезами.

Дана сидела за столом, с прямой, как струна, спиной и уже листала свои записи, делая пометки на полях карандашом. Локи рядом с ней с изрядной пачкой листов, прижав углы тяжёлой кружкой, чтобы влажную бумагу не скрутило от сырости, и что-то тихо обсуждал с ней, водя пальцем по строкам. Чор устроился на самом краю стола, будто это была его личная трибуна для язвительных комментариев, и ел мясо так сосредоточенно, словно выполнял боевую задачу, от которой зависела жизнь всего отряда. Его губы блестели от жира.

— Доброе утро… — сказал я с улыбкой, и фраза прозвучала странно, будто я пытался неуклюже шутить на собственных похоронах, где все присутствующие знают правду, но вежливо делают вид, что ничего не происходит.