Он поставил пулемёт обратно. Посмотрел на меня.
— Потери?
— Нет.
— Шум?
— Два выстрела. Коротко.
Он кивнул. Помолчал секунду.
— Документы смотрел?
— Смотрел. Сорок пятый пехотный полк, четвёртая армия. На карте — пометки: маршруты движения и места дислокации. Штаб полка — вот здесь. — Я развернул трофейную карту, показал точку. — Это восточнее нас километров на сорок. Туда нам не надо.
— Куда надо?
— Вот сюда. — Я провёл пальцем. — Слоним. Там должны быть наши — штаб армии или корпуса. Если ещё не ушли.
Капустин смотрел на карту долго. Потом поднял взгляд.
— Если ещё не ушли, — повторил он.
— Да.
— А если ушли?
— Идём дальше на восток. До Барановичей, до Минска — куда-нибудь да выйдем.
Это было не очень убедительно, я понимал. Минск к этому времени скорее всего уже был занят. Но Капустин не стал развивать тему — принял как есть.
— Хорошо, — сказал он. — Выдвигаемся.
Я отдал пулемёт Харченко — тому самому, который уронил магазин в реку. Пусть несёт, раз потерял своё. Харченко принял без слова, только поморщился от веса.
— Тяжёлый, — сказал он.
— Война тяжёлая, — сказал я. — Привыкай.
Гранаты распределил по четыре — мне и Огурцову. Немецкие M24, «колотушки» — длинная рукоять, запал на шнурке. Простая механика, надёжная. Я проверил каждую — целые, боевые.
Патроны к трёхлинейкам взять было неоткуда — немецкий калибр не подходил. Это оставалось проблемой. Но пулемёт и гранаты — это уже другой разговор. Это уже не беглецы с двумя патронами на брата. Это маленький боевой отряд.
Петров Коля подошёл, пока я укладывал трофеи.
— Ларин, — сказал он.
— Что.
— Вы вдвоём взяли немецкий пулемёт?
— Взяли.
— Без потерь?
— Без потерь.
Он смотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинал узнавать — смесь удивления и чего-то похожего на решение, принятое про себя.
— Вы говорили — первые три боя, — сказал он.
— Говорил.
— Это уже второй?
Я подумал.
— Второй.
— Ещё один, значит, — сказал он. — И я научусь.
— Посмотрим, — сказал я.
Он кивнул и отошёл. Я смотрел ему вслед — восемнадцать лет, лопоухий, ухо ещё чуть припухшее. Чему-то учится у меня, сам не понимая чему.
Я тоже не до конца понимал.
Мы шли до вечера.
К полудню стало жарко — июньское солнце в Белоруссии не церемонится. Фляги опустели быстрее, чем я рассчитывал. Пришлось сделать незапланированный привал у лесного ручья — пить, наполнять, ждать, пока все напьются.
За это время Капустин отозвал меня в сторону.
— Ларин. Когда мы выйдем к своим — что ты им скажешь?
Я посмотрел на него.
— В смысле?
— В смысле — про себя. Документы у тебя рядового. Воевал ты не как рядовой. Тебя будут спрашивать.
— Скажу то же, что говорю вам. Дед, охота, читал много.
— Этого не хватит. Там будут особисты.
— Знаю.
— И что?
— И ничего, — сказал я. — Буду говорить одно и то же. Не поймают на противоречии — потому что противоречий нет. Я не делал ничего незаконного.
— Ты говоришь по-немецки, берёшь часовых руками и водишь мотоцикл, — сказал Капустин ровно. — При образовании семь классов.
— Дед действительно был удивительный человек, — сказал я.
Капустин помолчал.
— Я напишу рапорт о твоих действиях, — сказал он вдруг. — Подробный. Засада у дороги, переправа, мотоцикл. Всё.
— Зачем?
— Потому что такие вещи должны быть записаны, — сказал он просто. — Если тебя будут проверять — лучше, чтобы была бумага от командира. А если не будут — бумага не помешает.
Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Между нами было что-то вроде взаимного понимания: он не знает, кто я на самом деле, я не скажу ему правды, и оба мы принимаем это как рабочее условие. Дальше — смотрим.
— Спасибо, — сказал я.
— Не за что, — сказал он. — Ты работаешь хорошо. Было бы странно не записать.
Он ушёл. Я сел у ручья, опустил руку в воду — холодная, быстрая.
Рапорт Капустина. Первая бумага. Через штаб полка она пойдёт выше, потом ещё выше. Я не мог это ни ускорить, ни остановить. Просто делать своё дело и ждать, куда это придёт.
Огурцов сел рядом, достал кисет.
— Будешь?
— Буду.
Мы курили молча. Хорошее молчание — двух людей, которые вместе сделали одно дело и могут теперь помолчать.
— Семён, — сказал я.
— М?
— Ты хорошо стрелял сегодня.
Он затянулся, выдохнул.
— Знаю, — сказал он без ложной скромности. — Я всегда хорошо стреляю.
Это тоже правда. Я видел это утром — ни одного лишнего движения, приклад лёг как влитой, выстрел точный. Стрелял раньше, привычка в крови.
— Откуда?
— Отец на охоту брал, — сказал он.
Я посмотрел на него.
— Тоже дед? — сказал он с лёгкой усмешкой.
— Нет, отец.
— Ну хоть у одного из нас нормальная история.
Огурцов хмыкнул. Докурил, растоптал окурок.
— Ларин. Мы дойдём до своих?
— Дойдём.
— Точно?
— Точно. Я планирую дойти, а ты пойдёшь со мной. Значит, оба дойдём.
Он думал секунду.
— Логично, — сказал он.
Встал, отряхнул колени, пошёл к роте.
Я ещё немного посидел у ручья. Думал о Капустине и его рапорте. О Петрове Коле и его третьем бое. О Минске, который к этому часу уже, наверное, взят — двадцать шестого июня немцы войдут в город. Это был четвёртый день войны, и они прошли уже триста километров вглубь страны.
Впереди — долгий путь назад. Сначала на восток, к своим. Потом вместе с армией — обратно на запад. Это займёт три года. Три года, за которые погибнут миллионы — и некоторые из тех, кто идёт сейчас за моей спиной.
Я встал, надел вещмешок.
Некоторые. Но не все.
Постараюсь.
Глава 6
Слоним горел.
Мы увидели дым ещё за двадцать километров — густой, чёрный, поднимался столбом и расплывался в верхних слоях воздуха в широкое грязное пятно. Я смотрел на этот дым и думал: значит, штаб ушёл. Или не успел уйти. В любом случае — Слоним нам не поможет.
Капустин шёл рядом, тоже смотрел на дым.
— Наши? — спросил он.
— Вряд ли, — сказал я. — Наши, когда отступают, жгут склады и мосты. Это другой дым — жилой. Горит в центре города, не на окраинах.
— Немцы жгут.
— Немцы жгут.
Он помолчал.
— Значит, они уже там.
— Уже там.
Я ожидал вопроса — что делаем дальше. Но Капустин не спросил. Просто шёл и смотрел на дым с тем выражением, которое я уже научился читать: он переваривает информацию, перестраивает план, ищет следующий шаг. Не паникует, не застывает — работает внутри.
Хороший командир.
— Барановичи, — сказал я.
— Что?
— Следующая точка — Барановичи. Это ещё восемьдесят километров на восток. Там железная дорога — узловая станция, туда стянуто снабжение. Если штаб армии ушёл из Слонима — скорее всего туда.
— Скорее всего, — повторил он с лёгкой иронией.
— Скорее всего, — согласился я. — Других вариантов нет.
Он кивнул. Мы сменили курс — чуть севернее, чтобы обойти Слоним по широкой дуге.
К вечеру третьего дня у нас заканчивалась еда.
Трофейные консервы — шесть банок на тридцать четыре человека — съели ещё в обед. Хлеб от Власовича закончился с утра. Оставалось то, что у кого было с собой с самого начала, — у кого сухари, у кого горсть крупы в тряпице, у кого ничего.
Я шёл и думал о еде с профессиональной отстранённостью. Человек без воды — трое суток, без еды — трое недель. Мы были на третий день, голодные, но функциональные. Темп упадёт к пятому дню, к седьмому начнутся серьёзные проблемы. Значит, надо было решить вопрос раньше.
Деревня появилась внезапно — мы вышли из леса на холм, и внизу в низине я увидел десяток хат, огороды, речку. Маленькая, безымянная, таких в Белоруссии тысячи.
Я остановился, поднял руку.
— Ждите.
Пошёл вперёд один — осмотреть. Спустился по склону, обошёл деревню по краю огородов. Следов немцев не было — ни окурков, ни следов протектора, ни битого стекла. Деревня жила: дым из труб, куры во дворах, на огороде женщина полола грядку. Мирно.
