— Не валяй дурака, пошли! Это всего лишь кладбище. Ты ж бывал здесь уже.
— Все нормально, — пробормотал Костя и, одернув остатки пиджака, неохотно двинулся вслед за синебородым, шагавшим бодро и уверенно. Изредка он останавливался, призывно махал спутникам рукой, после чего вновь рысил по дороге, размахивая полами своего расписного халата. Вскоре он свернул налево, и Костя, следуя за ним, теперь шагал почти вплотную к Георгию, мысленно уверяя себя, что делает это исключительно из-за того, что дорога стала уже, а вовсе не по какой-то другой причине.
— Дорогу запоминай, — напомнил наставник. Костя кивнул, не сводя глаз с проплывающего мимо почти слежавшегося могильного холма, густо заросшего бурьяном, в изголовье которого торчала металлическая табличка с неразборчивой надписью. В окружении аккуратных ухоженных памятников заброшенная могила выглядела особенно удручающе, и у Кости невольно вырвалось:
— Не дай бог!..
— Да, печально, — согласился Георгий. — А я свою почитай лет тридцать не видал. Мож тоже так сейчас выглядит. Наших-то там никого и не осталось...
— А ты разве не здесь?..
— Не, под Полтавой... Ты по сторонам-то гляди, гляди, памятники приметные высматривай, деревья запоминай...
— Да зачем мне это надо?!
— Дойдем до места — все объясним.
Евдоким Захарович тем временем остановился возле перекошенного указателя и, когда Костя и Георгий догнали его, небрежно произнес:
— Четвертая аллея. Недалеко идти — вам повезло, господин Денисов.
— Это он всерьез или издевается? — поинтересовался Костя у наставника, свирепо глядя на разрисованный розочками халат, деловито колыхающийся среди надгробий. Георгий, хмыкнув, махнул на глыбу белого мрамора, в которой было высечено чье-то недовольное лицо, и на две туи, росшие возле могилы. Деревья сильно наклонились, образовав над мраморной глыбой почти правильную букву "Λ", часть корней левой туи торчала наружу вместе с вывернутым куском земли, и треть ее ветвей высохла до самой макушки.
— Приметные, запоминай.
— Да запоминаю, запоминаю... — проворчал Денисов, старательно оглядываясь. Безмолвный лес памятников, простиравшийся далеко вперед, выглядел по прежнему жутко, но вблизи они не казались такими уж зловещими, приобретая каждый свою индивидуальность и вызывая уже не страх, а меланхоличное любопытство. Но богатые гранитные ансамбли и облезлые железные кресты, аккуратные оградки и засохший бурьян, припорошенные снегом ухоженные кустики и деревья и голые земляные комья — все это больше говорило о родственниках погребенных, чем о них самих, а понять толком что-то по фотографиям и высеченным в камне лицам было нельзя. В памяти Кости отчего-то всплыли безжизненные светлые глаза его флинта, обиженное лицо Тимки, грустное личико Инги, которую он, при всей своей памяти на лица, так толком и не вспомнил, и Денисову захотелось сбежать отсюда сию же секунду.
— Терпи, недолго осталось, — шелестнул над ухом голос наставника, и Костя, встрепенувшись, постарался принять мрачно-непроницаемый вид, после чего вновь принялся запоминать ориентиры. Лиловый розарий на черном шелке раскачивался впереди все медленней и медленней, сворачивая то вправо, то влево, то вовсе пропадая из вида. У Кости внезапно появилась смешная надежда, что Евдоким Захарович вот-вот повернется и, удрученно разведя рукавами, сообщит, что денисовское последнее пристанище чудесным образом куда-то девалось. Его взгляд упал на необычное надгробие в виде гранитной нотной тетради с завернувшимся листом, на которой косо лежала мраморная скрипка, и он пожал плечами — к чему такие изощрения?
— Вот мы и на месте, Константин Валерьевич.
Костя коротко глянул туда, где остановился синебородый, и тут же начал заинтересованно разглядывать росшие поблизости кипарисы.
— Константин Валеееерьевич!
Костя чертыхнулся, получил тычок от наставника и сердито подошел к Евдокиму Захаровичу, который, мягко улыбаясь, сделал представляющий жест на небольшую гранитную плиту, на которой вязью были высечены его имя и годы жизни и две банальнейшие на денисовский взгляд скрещенные розочки. Венчал композицию массивный гранитный крест, выглядевший каким-то сплющенным. На плите валялось несколько увядших цветов, а к кресту была прислонена фотография самого Денисова, улыбавшегося в объектив с легким сонным презрением. Костя не помнил этой фотографии, а вот костюм и галстук помнил, он не надевал их уже года полтора. В любом случае, это было лучше, чем то барахло, в котором его закопали.
— Небогато, — не без ехидства заметил Георгий, — я-то думал тебе водрузят обелиск или колонну, как вон у того типа, — он махнул рукой вправо на брутальное гранитное надгробие.
— С другой стороны, довольно неплохо, — Евдоким Захарович похлопал по руке Костю, вновь принявшегося изучать деревья вокруг. — Что такое, Константин Валерьевич, вас смущает ваше надгробие?
— Я не смущен, — буркнул Костя, — я в ужасе.
— Ну, по вам трудно отличить одно от другого. Хорошенько все запоминайте, а потом мы с Георгием Андреевичем останемся здесь, а вы вернетесь к воротам и попробуете найти вашу могилу самостоятельно. И сейчас я объясню вам, зачем.
— Я весь в предвкушении.
— В течении ближайших двадцати лет, — Евдоким Захарович двинулся по периметру могилы, старательно обозначая его развевающимися рукавами, — это место является для вас самым безопасным и самым губительным. Ни хранители, ни порождения, ни морты, ни даже бегуны не смогут причинить вам вред, пока вы находитесь, — он подобрал полы халата и одним прыжком оказался на гранитной плите, — здесь.
— Эй! — возмутился Костя. — А ну слезь оттуда!
— Это просто демонстрация, — примирительно отозвался синебородый, — не обижайтесь. А теперь встаньте на мое место. Не бойтесь, это же просто отпечаток!
— Я не собираюсь топтаться по своей могиле! И ты вали!
— Константин Валерьевич, прошу вас, давайте побыстрее с этим закончим, — представитель легко спрыгнул с плиты. Костя, поколебавшись, шагнул на его место, покачал головой и, опустившись на корточки, принялся разглядывать высеченную надпись.
— И что — прям вообще никто не сможет меня тронуть?
— Абсолютно никто, — закивал Евдоким Захарович.
— А почему?
— Ну, — синебородый развел руками, — некоторые вещи просто существуют безо всяких объяснений. Когда вы находитесь в центре вашей могилы, создается нечто вроде силового поля, сквозь которое никто не может проникнуть, но при условии, что вы — не малек и не призрак, — он поднял указательный палец. — Кстати, говоря "никто" я имею в виду и живых людей. Кроме вашей хранимой персоны, разумеется.
— Погоди-ка, — Костя удивленно поднял голову, — это что ж получается, если я поставлю на эту плиту своего... свою хранимую персону, ее тоже никто не сможет тронуть?
— Именно так, Константин Валерьевич, — представитель скрестил руки на груди, — но подобное знание, как правило, используют лишь Кукловоды. Вы ведь не планируете пойти по их стопам, а?
— Ты хоть раз получал честный ответ на этот вопрос?! — Георгий зло фыркнул. — К тому же если тебе удается четко донести свои слова до флинта, это кукловодством не считается! Многие прислушиваются к своему внутреннему голосу.
— Да, — Евдоким Захарович торжествующе улыбнулся, — но вовсе не к тому, который посоветует сию секунду бежать на кладбище и взгромоздиться на чью-то посмертную обитель. Услышав такое, человек побежит не на кладбище, а к психиатру.
— Но ведь случаи бывали, — Костя выпрямился, — иначе вам бы нечего было мне рассказывать!
— Да, несколько случаев было. Последний раз, по-моему, — синебородый прищурился, — в восемьдесят... нет, в семьдесят шестом... Понимаете, Константин Валерьевич, чтобы ваша персона могла в этом месте получить защиту, вы обязательно должны находиться рядом с ней, иначе ничего не получится.
— Ну, это понятно... А чтобы просто сами хранители...
— Прятались на своих могилах? Да, такое тоже бывает, но крайне редко. Это ведь страшный риск.
