Военный коммунизм отменен, на улицы вернулись городовые и дворники, за ними пришел порядок. Управляют страной суть старые царские чиновники. В армии – прежние офицеры, хоть и из младших, зато обидно быстро выросшие в званиях. Кто-то вообще – назло однокашникам! – ловко скользнул из есаулов в командармы. Разве что в Коминтерне кучка «жидов» истерит на предмет мировой революции… Но мало ли идиотов в нынешнее безумное время?
Не лучше ли посмотреть на историю? Вот хотя бы близкую по духу, то есть французскую? Там революционеры резвились с экспроприациями и гильотинами ровно десять лет!
Но что потом?
Тихий, едва заметный переворот, и всего через пять лет Наполеон назначил себя императором *["1883], а его соратники – включая самого непримиримого, меченного татуировкой «смерть королям» *["1884] – получили титулы, дворцы, а то и короны. Репрессии утихли, без всякой войны вернулись в свои дома и усадьбы инженеры, писатели, помещики и опальные политики. В то же время крестьяне и рабочие как работали при Людовиках, так и работают до сих пор, при Третьей республике. Никому не мешает жить совершенно официальный, но насквозь лживый довесок в виде знаменитого «Liberte, egalite, fraternite» *["1885].
Почему в России должно быть по-другому?
Как раз и десять лет прошло – самое время прикидывать, какую именно из оставшихся великих княжон принуждать замуж за нового тирана, ведь династии императоров-коммунистов нужен респектабельный вид!
И никто не хочет задуматься, что ровно через четверть века после взятия Бастилии у Бонапарта случилось Ватерлоо.
Разумеется, поза «все само собой образуется» нравится далеко не каждому. Есть исключения, например, господа поинтеллигентнее и победнее – из тех, у кого не оказалось под Ниццей бабушкиной виллы, дядюшкиного заводика в Мюнхене или, на худой конец, фамильной усадьбы под Вильно. Они давно задумываются, не пришло ли уже светлое будущее. Не пора ли вытаскивать из-под матраса отложенные на черный день франки, кроны и марки, отряхивать пыль с саквояжа, упихивать в него теплые подштанники да покупать билет в первый класс до Петербурга – привыкать жить под коммунистами. Ведь, по слухам, в России «все как было, только хуже», то есть «они» уже не кусаются, а если шалят и воруют, то в меру, не шибче аристократов прогнившего романовского гнезда.
С подобной позицией крайне тяжело спорить без послезнания. Ведь сам товарищ Троцкий с высокой трибуны провозгласил: «Сменовеховцы подошли не к коммунизму, а к советской власти через ворота патриотизма!»
Как там говорится у классика: «Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад!» Искренне желаю поверившему «смене вех» Михаилу Федоровичу из Кемской пересылки выжить и так же искренне – не дожить до тридцать седьмого. Не думаю, что хоть кто-то из возвращенцев сумел перевалить через эту роковую годину иначе как чудом.
А еще обидно, что для очернения виновных лишь в доверчивости людей Ларионов не пожалел грязи, хотя спорить с ним я не стал. Уж слишком забавными показались метания стоящего на агрессивной позиции «не забудем, не простим» капитана между успевшим набить мне оскомину принципом непредрешения *["1886] и фактическим содержанием многочисленных съездов, союзов и обществ, существующих преимущественно на деньги монархистов *["1887]. Хотя практическая разница невелика: и те и другие, по словам Виктора, тщательно готовятся сражаться за Россию до свободы, до конца.
На этом фоне всплыли и другие интересные факты. Оказывается, в изгнании существует не только Император Всероссийский – некий Кирилл I *["1888], – но и его маленькая персональная армия в пятнадцать тысяч человек.
И этого мало, горячо разрекламированный Виктором РОВС – Российский Общевоинский союз – имеет до сотни тысяч зарегистрированных членов, обязавшихся «как только – так сразу» встать под триколор знамен и выступить в поход на большевиков.
К этому надо добавить десятки восстановленных за границей военных училищ и кадетских корпусов *["1889], сотнями и тысячами выпускающих каждый год юнкеров и кадетов, отчаянных парней, готовых без лишних сантиментов убивать и умирать «за единую Россию» *["1890].
– Но где, черт возьми, все эти люди?! – наконец не выдержал я. – С таким бюджетом и кадровым резервом можно не только на Кемперпункт идти, а купить в какой-нибудь Бразилии списанный эсминец и на Соловки замахнуться! А то и на Мурманск, там, говорят, у советских пограничников на плаву ничего, кроме мотоботов, не осталось *["1891]. Так можно не сотню, а десяток тысяч людей от смерти избавить!
– Мне на предыдущую операцию из «Фонда спасения России» выделили только пять тысяч франков, – после небольшой заминки признался Ларионов.
– Триста долларов?! – пересчитал я в более понятную мне валюту. – А документы? Оружие? Боеприпасы и снаряжение?
– Это на все.
– Да они что, издеваются? – Я не сдержал презрительной гримасы. – Вас же трое было? Задача с учетом полевых тренировок минимум месяца на два. При этом нужно не только хорошо питаться, но и подготовить специальную экипировку, испытать гранаты, мины, освежить стрелковую подготовку…
– Для выполнения святого долга не требуются деньги! – вспылил в ответ капитан.
– Прошу простить, – на всякий случай сдал я назад. – Невольно примерил ситуацию на себя. Один в чужой стране, без друзей и знакомств, револьвер и тот могу добыть лишь через труп местного полицейского.
– Уверен, первый же вечер в клубе все изменит, – не стал форсировать тему Ларионов.
Но я отчетливо видел: обида и недоумение не покинули собеседника. Хотя на самом деле расстраиваться стоило бы мне – организация, с помощью которой я было понадеялся вернуть смартфон, а затем спасти Россию от череды репрессий и ужасов войны, повела себя как минимум непрофессионально.
Мелькнула догадка: «Должно быть, у капитана своих денег куры не клюют, вот и не потребовал больше!»
Как бы его расспросить поаккуратнее, не выказывая себя шпионом?
– Кстати, давно мечтаю разузнать подробности вашего дела в Петербурге.
– Ох, ну конечно же! – Наконец-то лицо капитана украсила довольная улыбка.
Да он же ждал подобного вопроса – ей-ей, давно похвастаться хотел! Выходит, я совершенно напрасно опасался проявлять лишний интерес к его «военной тайне».
– В ту ночь мы перешли черту жизни и смерти… – начал Виктор без всякой раскачки. – Граница на перешейке проходит по речке Сестра, она неглубокая, но быстрая и холодная, с неровным, устланным острыми и скользкими камнями дном… Да ты сам же знаешь, каково оно в наших местах! Нам было жутко и в то же время как-то смешно при мысли о том, что еще вчера мы ходили по улицам европейского города и ездили в такси, а сейчас крадемся по лесным дебрям как майн-ридовские охотники за черепами, сиуксы или гуроны… *["1892]
В несомненном таланте Ларионова как рассказчика я уже имел возможность убедиться. Но тут он перекладывал действие в слова явно не в первый и даже не второй раз, поэтому картины происходящего разворачивались передо мной в деталях, как живые.
