Я смотрел на уходящую вдаль линию столбов и чувствовал нечто похожее на гордость. Мы это сделали. Вопреки всему — погоде, «Инженеру», нехватке материалов, скептицизму чиновников — мы протянули нить из Тулы почти до самой Москвы.
Оставалось двадцать вёрст. Двадцать вёрст до триумфа.
Иван Дмитриевич, приехавший со мной, стоял рядом, кутаясь в медвежью шубу.
— Успеем к Рождеству? — спросил он.
Я посмотрел на солдат, на их упрямые, сосредоточенные лица.
— Успеем, Иван Дмитриевич. Даже если придётся работать в сочельник, но успеем.
Он усмехнулся.
— Каменский будет доволен. А довольный Каменский — это открытая дорога к любым ресурсам в будущем.
Глава 9
Звук удара металла о землю был похож на выстрел. Звонкий, сухой, безнадёжный. Лом отскочил от промёрзшей глины, выбив сноп искр, и едва не угодил солдату по колену. Тот выругался — вытирая рукавом шинели мокрый от пара и копоти лоб.
— Не берет, ваше благородие! — крикнул он, оборачиваясь ко мне. — Камень, а не земля! На аршин промерзло, чисто гранит!
Я спрыгнул с коня, чувствуя, как мороз тут же кусает лицо. Декабрь вступил в свои права не просто жёстко — жестоко. Минус двадцать пять, не меньше. Воздух звенел, деревья стояли в серебряных шубах, красивые, как на рождественской открытке, и равнодушные к тому, что нам нужно вгрызаться в их корни.
— Жечь костры! — скомандовал я, перекрикивая ветер. — В каждой яме — огонь! Греем землю, потом долбим!
— Дров не напасёмся, Егор Андреевич! — отозвался унтер, руководивший этой группой.
— Лес вокруг! Валите сушняк, разбирайте бурелом! Столбы должны стоять!
Мы были на финишной прямой. Двадцать вёрст. Жалкие двадцать вёрст отделяли нас от Москвы. Но эти вёрсты давались нам кровью. Земля сопротивлялась каждому шагу. Мы больше не копали ямы — мы их выжигали.
Я шёл вдоль линии будущих столбов. Картина напоминала бивак отступающей армии или, скорее, круг ада Данте, перенесённый в русскую зиму. Через каждые пятьдесят метров горели костры. Солдаты, похожие на тени в клубах дыма, сгребали угли, долбили оттаявшую на вершок жижу, выкидывали её и снова разводили огонь.
Запах стоял невыносимый: горелая земля, дёготь, пот и мокрая шерсть.
Я подошёл к группе сапёров, которые пытались установить угловой столб. Они, кряхтя, ворочали тяжеленное, пропитанное дегтем бревно, пытаясь загнать его в дымящуюся яму.
— Навались! Раз-два! — командовал ефрейтор.
Столб качнулся, встал, но тут же пополз в сторону — дно ямы было неровным, ледяным.
— Стоп! — рявкнул я, подбегая и хватаясь за ледяную скобу. — Куда вы его криво лепите? Трос натянем — он же ляжет! Уровень где?
— Замёрз уровень, барин! — огрызнулся один из солдат, но столб придержал. — Спирт в пузырьке загустел!
— На глаз ставь! По отвесу! Нитку с грузом возьми!
Я видел, что они на пределе. Люди работали по двенадцать часов на морозе. Энтузиазм первых дней, подогреваемый водкой и двойным жалованием, выветрился. Осталась тупая, звериная усталость. Деньги здесь, в лесу, не грели. Их нельзя было съесть, ими нельзя было укрыться от ветра.
Нужно было что-то другое.
Я взобрался на кучу вынутой земли, возвышаясь над просекой.
— Братцы! — гаркнул я во всю глотку. — Слушай мою команду!
Солдаты остановились, опираясь на ломы и лопаты. Десятки глаз смотрели на меня — усталых, злых, потухших.
— Я знаю, что вы проклинаете этот лес, этот мороз и меня лично! — начал я. — Я знаю, что руки у вас в кровь, а спины не разгибаются!
Тишина. Только треск костров и свист ветра в верхушках елей.
— Но посмотрите назад! Мы прошли сто двадцать вёрст! Мы сделали то, чего никто в мире не делал! Мы тянем нерв Империи!
Я сунул руку в карман и вытащил серебряный рубль. Подбросил его, поймал.
— Деньги вы получите, как обещано. И водку, и горячую кашу. Но деньги вы пропьёте или потратите на баб. А то, что мы делаем сейчас — останется.
Я сделал паузу, глядя в лица солдат.
— Генерал-фельдмаршал Каменский приказал: каждый, кто дойдёт до Москвы, каждый, кто вобьёт последний костыль, получит не только премию. Я лично добился этого права. Каждый из вас будет представлен к специальной памятной медали. «За строительство Императорского Телеграфа».
По рядам прошёл шёпот. Медаль. Для солдата это было не просто побрякушка. Это статус. Это уважение в деревне. Это память для внуков. Это доказательство того, что ты не просто грязь месил, а служил Государю в особом деле.
— Серебряная медаль! — добавил я, повышая ставки. — На владимирской ленте! И запись в личное дело, которая даст право на льготы при выходе в отставку!
Шёпот стал громче. В глазах начало появляться что-то осмысленное. Искра интереса.
— Осталось немного! — я махнул рукой на север. — Вон за тем лесом, за теми холмами — Москва! Мы уже дышим ей в затылок! Неужели мы встанем здесь, в двух шагах от победы, и позволим морозу нас одолеть?
— Не позволим! — крикнул кто-то из молодых.
— Даёшь Москву! — подхватил бас из глубины строя.
— За медаль можно и попотеть! — раздался смех.
Я спрыгнул с насыпи. Лёд тронулся. Не в земле, а в головах.
— Костры ярче! — скомандовал я. — Сменяться чаще! Греться у огня по очереди! Кто замёрз — не молчать, идти к полевой кухне за сбитнем! Вперёд, братцы! К Рождеству мы должны пить чай на Красной площади!
Работа закипела с новой силой. Теперь удары ломов звучали не обречённо, а зло, азартно.
* * *
К полудню следующего дня лес начал редеть. Мы вышли на возвышенность, и ветер ударил в лицо с удвоенной силой, но никто не обратил на это внимания.
Потому что впереди, в морозной дымке, проступили очертания.
Сначала неясные, серые, словно мираж. Потом солнце, пробившееся сквозь тучи, ударило лучом, и горизонт вспыхнул.
Золото.
Купола. Десятки, сотни золотых точек, горящих над серым морем крыш. Колокольня Ивана Великого возвышалась, как маяк.
— Москва… — выдохнул стоящий рядом со мной унтер. Он снял шапку и перекрестился, не замечая мороза. — Гляди-ка, братцы… Москва!
Солдаты побросали инструменты. Они выходили на край просеки, щурились, крестились. Усталость, грязь, холод — всё это вдруг отступило на второй план.
Они видели цель.
Это был тот самый психологический перелом, которого я ждал. До этого момента Москва была абстракцией, точкой на карте, словом в приказе. Теперь она стала реальностью.
— Видите? — тихо сказал я, подходя к группе монтажников. — Она ждёт. Провода ждут.
— Дойдём, Егор Андреевич, — серьёзно сказал бородатый ефрейтор. — Теперь точно дойдём. Тут уж рукой подать.
В этот момент сзади послышался скрип полозьев и храп загнанной лошади. Я обернулся.
Павел Соболев, закутанный в тулуп так, что видны были только глаза, спрыгнул с саней, едва они остановились. Он выглядел измотанным, но собранным.
— Егор Андреевич! — крикнул он, пробираясь ко мне через сугробы.
— Что там, Паша? — я шагнул навстречу. — Диверсия? Обрыв?
— Нет, — он отдышался, вытирая иней с усов. — Тыл держится. Проехал все станции от самой Тулы. Ретрансляторы работают как часы. Сигнальщики не спят, батареи меняют вовремя. Связь есть до сто шестидесятой версты. Чёткая, без помех.
Я выдохнул. Одной горой с плеч меньше.
— Но есть проблема, — продолжил Павел, и тон его мне не понравился. — Впереди.
Он развернул карту, прижав её к борту саней.
— Мы выходим к Воробьёвым горам. Вот здесь.
Его палец ткнул в точку, где рельеф резко шёл вверх.
— И что? — не понял я. — Обычный подъём.
— Не обычный, — покачал головой Соболев. — Там перепад высот резкий. И грунт… там склон, Егор Андреевич. А нам надо перекинуть линию через реку и поднять наверх, к городу.
— Ну так поставим столбы чаще.
— Не выйдет. Там овраг и сразу крутой подъём. Пролёт получается огромный, метров сто, не меньше. Если мы натянем наш трос с медью… — он посмотрел на меня с тревогой. — Натяжение будет чудовищным. Угловой столб на вершине просто вырвет из земли. Или сломает, как спичку. Натяжение будет направлено вниз и в сторону реки.
