Я представил эту картину. Тяжёлый, обледенелый канат, висящий над рекой, тянущий верхний столб вниз. Физика. Бессердечная сука.
— Фундамент? — спросил я.
— Не успеем, — отрезал Павел. — Земля — камень. Чтобы залить фундамент или сложить каменную кладку, которая удержит такой вес, нужна неделя. А у нас её нет.
Я посмотрел на сияющие купола Москвы. Они были так близко. И так далеко, если мы сейчас застрянем на этом чёртовом склоне.
— Поехали, — скомандовал я. — Надо смотреть на месте.
* * *
Воробьёвы горы встретили нас пронизывающим ветром. Мы стояли на краю обрыва, глядя вниз, на скованную льдом Москву-реку. Вид был величественный, но мне было не до красот.
Павел был прав. Ситуация была дрянная.
Линия должна была перемахнуть через реку и уйти вверх, на плато. Угол подъёма был градусов сорок пять. Столб, который мы должны были поставить здесь, на краю, принимал на себя всю тяжесть пролёта над водой.
— Если поставим обычный столб, даже толстый, его согнёт, — констатировал я, прикидывая векторы сил. — А если укрепим оттяжками назад…
— … то вырвет анкера, — закончил Павел. — Грунт мёрзлый только сверху. Под коркой может быть плывун или песок, тут же склон.
Я ходил кругами по снегу, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы.
Нужно было решение. Быстрое. Грубое. Эффективное.
Я посмотрел на лес, подступающий к краю обрыва. Сосны.
— Мы не будем ставить один столб, — сказал я, останавливаясь. — Мы поставим три.
— Три? — переспросил Павел. — В ряд?
— Нет. Пирамидой. Тренога.
Я выхватил у Павла карту и карандашом на полях набросал схему.
— Смотри. Берём три самых толстых бревна. Связываем вершины вместе мощными стальными хомутами. Ноги разводим широко, метра на три-четыре друг от друга. Получаем жёсткую конструкцию. А-образная рама, но с третьей ногой-упором назад, против тяги провода.
Павел прищурился, разглядывая рисунок.
— Устойчивость будет дикая, — признал он. — Такую конструкцию не опрокинешь. Но как их вкопать? Три ямы вместо одной?
— Не надо глубоко, — возразил я. — Тренога сама себя держит. Вкапываем на полметра, чтобы не скользила. А вот чтобы её не подняло…
Я огляделся.
— Мы сделаем висячий груз. Подвесим к центру треноги, внутри, платформу с камнями. Десять-пятнадцать берковцев булыжников. Это прижмёт конструкцию к земле намертво. Гравитация будет работать на нас.
— Рискованно, — пробормотал Соболев. — Если ноги разъедутся…
— Свяжем их снизу поперечинами. Сделаем жёсткий треугольник у основания.
Я посмотрел на него.
— Паша, это единственный шанс. Строить каменный бык мы будем до весны. А деревянную пирамиду солдаты соберут за сутки.
Соболев помолчал секунду, потом решительно кивнул.
— Солдаты справятся. У них есть опыт постройки наблюдательных вышек, принцип тот же.
— Тогда действуй. Вали самые толстые сосны. Хомуты пусть куют прямо здесь, походную кузню разворачивайте. И камни… нужны камни. Много.
— С реки натаскаем, или с мостовой, — Павел уже разворачивался к ожидающим солдатам. — Эй, унтер! Солдатов сюда! Топоры к бою!
Работа закипела. Я стоял на ветру, глядя, как падают вековые сосны, и молился всем богам физики, чтобы моя конструкция выдержала. Это была импровизация, чистой воды авантюра. Но именно на таких авантюрах, кажется, и держалась вся эта безумная стройка.
Москва сияла золотом куполов, словно подбадривая нас. Или насмехаясь. Скоро узнаем.
* * *
Москва встретила нас не колокольным звоном и не хлебом-солью, а глухой, настороженной стеной непонимания. Если в полях и лесах нашим главным врагом была физика и погода, то здесь, среди кривых улочек и плотной застройки древней столицы, мы столкнулись с противником куда более вязким и упрямым — человеческой косностью.
Мы спустились с Воробьёвых гор, оставив позади нашу циклопическую треногу, удерживающую пролёт над рекой, и вошли в город как захватчики. Впереди шли сапёры с топорами и ломами, за ними тянулись телеги с катушками, громыхая по мёрзлой брусчатке, а замыкали шествие угрюмые пехотинцы, готовые в любой момент оттеснить зевак.
Чёрный, просмолённый канат с медной жилой внутри, который мы тянули по крышам и наспех вкопанным столбам, выглядел здесь чужеродно. На фоне белого снега и золотых куполов он казался шрамом, грубым росчерком углём по чистому холсту.
— Стой! — раздался впереди властный крик. — А ну, стоять, черти полосатые! Кто дозволил?
Колонна встала. Я, ехавший верхом рядом с санями Ивана Дмитриевича, тронул поводья, пробираясь вперёд.
Путь нам преградил полицейский кордон. Десяток будочников с алебардами перегородили улицу, а перед ними, раздуваясь от важности и гнева, стоял пристав. Его лицо было багровым от холода и возмущения, усы топорщились, как у рассерженного кота.
— Чьи такие будете? — орал он на унтера, возглавлявшего передовой отряд сапёров. — Какой дурак велел столбы посреди улицы вкапывать? Вы мне тут мостовую портите! А ну, сворачивай балаган!
— У нас приказ, ваше благородие, — угрюмо отвечал унтер, не опуская лома. — Линию тянем.
— Какую ещё линию? Бельевую? Для великанских портков? — пристав ткнул пальцем в чёрный кабель, свисавший с крыши ближайшего дома. — Это что за гадость? Пожар учинить хотите? У меня строжайшее предписание: никаких горючих материалов над крышами! А ну, снимай!
Вокруг уже начала собираться толпа. Московские зеваки — народ особый. Они возникают из ниоткуда при любом скандале, будь то драка пьяных ямщиков или явление слона. Бабы в платках, купцы в лисьих шубах, мальчишки-лотошники — все смотрели на наш «чёрный провод» с суеверным ужасом и жадным любопытством.
— Говорят, молнию ловить будут, — шептал кто-то в толпе.
— Да не, это чтоб бесов гонять…
— Антихристова паутина, точно тебе говорю!
Я спешился и подошёл к приставу.
— Я Егор Андреевич Воронцов, руководитель экспедиции особого назначения, — представился я, стараясь говорить спокойно. — Мы выполняем приказ Генерального штаба. Освободите проезд.
Пристав смерил меня презрительным взглядом. Мой тулуп был дорогим, но испачканным дёгтем и сажей, лицо обветрено, вид — далеко не столичный.
— Мне плевать, кто вы, — отрезал он. — Хоть сам Папа Римский. В Москве порядок блюдёт полиция. У вас есть разрешение от Обер-полицмейстера на проведение строительных работ в черте города? Есть согласование с пожарной частью? Есть бумага от домовладельцев, по чьим крышам вы свои верёвки тянете?
— У меня есть время, которое истекает, — жёстко сказал я. — И у меня нет времени на ваши бумажки.
— Ах, нет времени? — пристав побагровел ещё сильнее. — Взять их! Инструмент отобрать, зачинщиков — в съезжий дом до выяснения!
Будочники неуверенно двинулись на сапёров. Солдаты перехватили ломы удобнее. Воздух зазвенел от напряжения. Драка между армией и полицией в центре Москвы — это скандал, который дойдёт до Императрицы.
В этот момент дверца саней распахнулась. Иван Дмитриевич вышел наружу неспешно, по-хозяйски. Он был в гражданском, но его шуба стоила больше, чем весь этот квартал, а взгляд, которым он окинул пристава, мог заморозить кипяток.
Он подошёл молча, достал из кармана сложенный вчетверо лист плотной бумаги с гербовой печатью и сунул его под нос полицейскому.
— Читать умеешь, служивый? — спросил он тихо, но так, что пристав инстинктивно вытянулся во фрунт.
Пристав пробежал глазами по строкам. Я видел, как меняется его лицо. Спесь слетала, как шелуха, уступая место животному страху. Подпись Каменского и печать Тайной канцелярии действовали на чиновников средней руки как осиновый кол на упыря.
— «…полное содействие…», «…право расстрела на месте за саботаж…» — бормотал он, бледнея. — Ваше Превосходительство… я же не знал… порядок же… пожарная безопасность…
Иван Дмитриевич шагнул к нему вплотную.
— Если через час эта улица не будет очищена от зевак, а мои люди не получат доступ к каждой крыше, которая им понадобится, я лично позабочусь о том, чтобы ты до конца дней своих охранял пожарную безопасность на рудниках в Нерчинске. Ты меня понял?
