— Поняли, — кивнул Прохоров, и в его глазах я увидел понимание той тяжести, которая легла на их плечи. Это был не страх, а предельная концентрация снайпера перед выстрелом.
Я отошёл к окну. За стеклом Москва готовилась к Рождеству. Дым из труб поднимался столбами в серое небо, где-то вдалеке слышался благовест. Люди покупали снедь, ждали чуда.
А мы ждали приговора.
Я посмотрел на приемник. Тот молчал.
Это молчание пугало меня больше всего.
Где-то там, в снегах, мог быть он. «Инженер». Берг. Или его наёмники.
Я представил, как легко сейчас всё испортить. Один удар топора по столбу. Один перерезанный провод в глухом лесу под Серпуховом. Или даже проще — тонкая игла, воткнутая в кабель, чтобы замкнуть жилу на землю. И всё. Сигнал умрёт, стрелка упадёт на ноль, а Каменский молча встанет и уйдёт, подписав приказ о закрытии проекта.
Дверь скрипнула, и в залу вошёл Иван Дмитриевич. Он был в парадном мундире, при орденах, но лицо его оставалось лицом начальника Тайной канцелярии — цепким, холодным, сканирующим пространство.
— Периметр? — спросил я.
— Оцеплен, — коротко бросил он, подходя ко мне. — На улице жандармы, во дворе егеря. На крыше двое моих людей. В подвале тоже пост. Сюда и муха не влетит без пропуска за подписью фельдмаршала.
— А линия? — это волновало меня куда больше, чем подвал.
— Разъезды удвоены, — успокоил он, хотя в голосе я слышал то же напряжение, что звенело во мне. — Каждые полчаса патруль проходит свой участок. На ретрансляторах усиленные караулы. Мы играем с огнём, Егор Андреевич. Мои агенты докладывают, что в Москве тихо. Слишком тихо. Берг залёг на дно. И это мне не нравится.
Я снова посмотрел на аппарат.
— Может, он ждёт именно этого момента? — прошептал я. — Максимального позора? Ударить, когда все будут смотреть?
— Поэтому я здесь, — Иван Дмитриевич похлопал себя по боку, где под мундиром угадывалось что-то тяжёлое. — И поэтому мои люди сейчас прочёсывают каждый чердак вдоль Знаменки. Если кто-то попытается испортить линию или перерезать её в городе — он не проживёт и секунды.
В коридоре послышался шум. Топот сапог, звон шпор, громкие команды.
— Едут, — сказал Александр от окна. — Карета с вензелями. Конвой.
Я глубоко вздохнул, загоняя страх и мандраж куда-то в пятки. Поправил манжеты. Оглядел своих людей.
Николай замер у стола, вцепившись в край столешницы. Операторы вытянулись в струнку. Александр принял невозмутимый вид, хотя я видел, как пульсирует жилка у него на виске.
— Спокойно, господа, — сказал я громко, чтобы мой голос заполнил тишину. — Мы делали это сотню раз. Это просто физика. Закон Ома не зависит от звания того, кто на него смотрит. — Хотя, я знал, что об этом законе будет известно только спустя два десятка лет…
* * *
Двери распахнулись не так, как я ожидал — без торжественного грохота, но с той тяжеловесной неотвратимостью, с какой открываются шлюзы плотины. В комнату ворвался клуб морозного пара, а следом за ним, словно материализовавшись из этого белого тумана, шагнул фельдмаршал Каменский.
За его спиной, позвякивая шпорами и шелестя аксельбантами, втекала свита. Генералы, полковники, адъютанты — цвет московского штаба. Я беглым взглядом выхватывал лица: брезгливо поджатые губы, скептически прищуренные глаза, откровенная скука. Для большинства из них мы были циркачами, которых пустили в храм войны. Фокусниками, обещающими достать кролика из цилиндра, когда армии нужны пушки и фураж.
Но смотрел я только на Каменского.
Он был огромен в своей медвежьей шубе, которую даже не подумал скинуть на руки денщику. Лицо его, красное с мороза, казалось высеченным из гранита, по которому прошлись зубилом, оставив глубокие борозды морщин. Взгляд из-под кустистых седых бровей был тяжёлым, давящим, лишенным и тени той благосклонности, на которую я, признаться, втайне надеялся после нашей первой встречи.
Сегодня он пришёл не слушать обещания. Сегодня он пришёл судить.
— Вольно! — гаркнул он, хотя никто и не думал шевелиться, кроме вытянувшихся в струнку караульных у дверей.
Каменский прошёл к центру залы, игнорируя предложенное Иваном Дмитриевичем кресло. Его сапоги гулко стучали по паркету, и этот звук в тишине комнаты казался ударами молота. Он остановился в двух шагах от стола с аппаратурой, снял перчатки и с размаху бросил их на подоконник.
— Ну-с, господин Воронцов, — голос фельдмаршала прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Игры кончились.
Я сделал шаг вперёд, склонив голову ровно настолько, чтобы проявить уважение, но сохранить достоинство.
— Мы не играем, Ваше Высокопревосходительство. Мы готовы к работе.
— Готовы? — он хмыкнул, и этот звук не предвещал ничего хорошего. — В Петербурге мне докладывают, что вы тут чудеса творите. Молнию запрягли. А мои интенданты докладывают, что вы сожрали столько меди и леса, что хватило бы на оснащение двух полков.
Свита за его спиной одобрительно загудела. Кто-то из генералов, тучный, с одышкой, прошептал достаточно громко, чтобы я услышал:
— Баловство одно. Деньги на ветер, когда солдат кормить нечем.
Каменский поднял руку, и гул мгновенно стих. Он подошёл вплотную к столу, нависая над хрупким механизмом телеграфа, как грозовая туча над скворечником.
— Я старый солдат, Воронцов, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово впечатывалось в сознание. — Я не верю в фокусы. Я не верю в магию. Я верю в надёжность. Если ваша машина даст сбой в бою, если она приврёт хоть на букву — погибнут люди. Русские люди. Вы это понимаете?
— Понимаю, — ответил я. Голос мой был ровным, ледяным, хотя внутри всё сжалось в тугой ком. Я чувствовал себя студентом, который выучил билет, но знает, что профессор намерен его завалить, задавая вопросы не по предмету, а по жизни.
— Надеюсь, — Каменский протянул руку и грубо, по-хозяйски дёрнул за провод, идущий к ключу.
Николай, стоявший рядом, побелел и дёрнулся было вперёд, чтобы защитить своё детище, но я перехватил его взгляд и едва заметно качнул головой. Стоять. Не вмешиваться.
Фельдмаршал проверял всё на прочность. Он не просто смотрел — он инспектировал. Его пальцы, привыкшие держать поводья и эфес сабли, прошлись по клеммам, по костяному основанию ключа. Он наклонился, разглядывая сургучные печати, которыми мы опечатали корпус аппарата по требованию Ивана Дмитриевича ещё утром.
— Пломбы целы, — констатировал он, выпрямляясь. — Это хорошо. Но пломбы можно подделать. А провода…
Он обернулся к свите.
— Генерал Ливен, проверьте.
Сухопарый генерал с орлиным носом отделился от группы, подошёл к окну и с нескрываемым подозрением осмотрел место, где кабель входил в комнату. Он даже высунулся в открытую форточку, рискуя обморозить нос, чтобы убедиться, что провод действительно уходит на крышу, а не спрятан за портьерой.
— Чисто, Михаил Фёдорович, — доложил он, возвращаясь и брезгливо отряхивая снег с рукава. — Провод один, уходит вверх. Караул внизу подтверждает — никто не подходил.
Каменский кивнул, принимая доклад, но его лицо не смягчилось. Он снова повернулся ко мне.
— Значит так, Воронцов. Я не позволю превратить это в балаган. Никаких помощников, никаких подсказчиков.
Он обвёл тяжёлым взглядом комнату.
— Всем отойти от столов! На три шага! Живо!
Николай и Александр, переглянувшись, попятились к стене. Я остался на месте.
— И вы тоже, — рявкнул Каменский. — К стене!
Я отступил. Теперь между нами и аппаратом была пустота. Никто не мог незаметно коснуться ключа, поправить контакт или подать знак. Мы были отрезаны от нашего творения.
— Операторы! — скомандовал фельдмаршал. — Занять места!
Ефрейтор Прохоров и второй солдат, бледные до синевы, но с каменными лицами, вышли вперёд. Они двигались как механические куклы — чётко, угловато. Сели на стулья. Руки на колени. Спины прямые. Взгляд — в одну точку, на латунный рычаг ключа.
