— Сидеть смирно, — приказал Каменский, проходясь перед ними. — Рук не распускать. К аппарату прикасаться только по моей команде. Если увижу, что кто-то из вас дёрнулся без приказа или посмотрел в сторону этих господ… — он ткнул пальцем в мою сторону, — … отправлю в штрафную роту. Навечно. Ясно?
— Так точно, Ваше Высокопревосходительство! — рявкнули они хором, не шелохнувшись.
В комнате повисла тишина, от которой, казалось, звенело в ушах. Слышно было только тяжёлое дыхание генерала с одышкой и потрескивание дров в печи.
Каменский достал из кармана массивные золотые часы-луковицу. Щёлкнул крышкой. Посмотрел на циферблат. Потом перевёл взгляд на запечатанный пакет, лежащий на столе.
— В этом пакете, — произнёс он громко, обращаясь ко всем присутствующим, но глядя на меня, — то, что определит судьбу вашей затеи. Здесь нет стихов и нет поздравлений. Здесь цифры. Коды. То, от чего зависит управление войсками.
Он положил часы на стол рядом с пакетом.
— Если через десять минут я не получу подтверждения из Тулы, что пакет, находящийся там, вскрыт и его содержимое совпадает с тем, что я передам отсюда… — он сделал паузу, и в его глазах я увидел сталь, — … то я прикажу свернуть ваши провода и сдать их в утиль. А вас, Воронцов, буду судить за растрату казённых средств.
Я стоял у стены, сцепив руки за спиной так, что ногти впивались в ладони. Внешне я был спокоен — ледяная статуя, уверенная в своём изобретении. Я даже позволил себе лёгкую, едва заметную полуулыбку, которая должна была сказать: «Я принимаю вызов». Но внутри меня бушевал пожар.
Я знал, что физика работает. Я знал, что операторы обучены. Но я также знал, что в любой системе есть место для случайности. Для той самой «ошибки выжившего», которая может перечеркнуть месяцы адского труда.
Каменский медленно, с садистской неторопливостью, стал ломать печать на пакете.
— Приготовиться к передаче, — скомандовал он.
Ефрейтор Прохоров положил руку на ключ. Его пальцы не дрожали.
Экзамен начался. И пересдачи не будет.
* * *
Сухой треск ломающегося сургуча в тишине комнаты прозвучал громче пистолетного выстрела. Я увидел, как дёрнулся кадык у Николая, вжавшегося в стену. Александр перестал дышать, застыв с открытым ртом. Даже невозмутимый Иван Дмитриевич, стоявший у окна, чуть подался вперёд, хищно сузив глаза.
Фельдмаршал Каменский не спешил. Он разломил красную печать с имперским орлом надвое, медленно, смакуя каждый миг своей власти, развернул плотный лист бумаги. Его тяжёлый взгляд пробежал по строкам. Лицо осталось каменным, ни одна морщина не дрогнула, не выдав ни удивления, ни удовлетворения.
Это была пытка. Изощрённая бюрократическая пытка, в которой Михаил Фёдорович был гроссмейстером.
— Ефрейтор, — голос фельдмаршала был ровным, лишённым интонаций. — Готовность?
— Готов, Ваше Высокопревосходительство! — гаркнул Прохоров, не отрывая взгляда от латунного ключа. Его спина была прямой, как шомпол и я видел, насколько он был собран.
Каменский подошёл к столу и положил лист перед оператором.
— Передавать точно. Знак в знак.
Я вытянул шею, пытаясь разглядеть текст, но с моего места, от стены, куда нас оттеснили, видны были лишь ровные строчки писарского почерка. Однако даже издалека было понятно: это не связный текст. Это был хаос. Набор букв и цифр, лишённый логики, ритма и смысла.
«Шифр», — пронеслось в голове. Самое страшное, что он мог придумать.
Если бы там было написано «Боже, Царя храни», мозг оператора в Туле, приняв «Боже, Царя хран…», сам бы дописал «и». Но если там «К-Л-М-4−8-Щ», то любая помеха, любой лишний щелчок превращает информацию в мусор.
Прохоров скосил глаза на лист. Я заметил, как на его лбу выступила испарина. Он сглотнул, облизнул пересохшие губы и положил руку на ключ.
— Начали, — скомандовал Каменский и щёлкнул крышкой своих часов.
Тик.
Первый удар ключа о наковальню контакта разрезал вязкую тишину зала.
Тик-тик-тик. Тик.
Звук был сухим, механическим, бездушным. В нём не было магии, о которой шептались. Только физика. Замыкание цепи. Импульс тока, срывающийся с клеммы и уходящий в чёрный зев кабеля за окном.
Я закрыл глаза, превратившись в слух. Я знал азбуку Морзе уже так же хорошо, как свой родной русский язык. Я начал читать на слух то, что выбивал Прохоров.
«Д…» — тире-точка-точка.
«Е…» — точка.
«Л…» — точка-тире-точка-точка.
«Ь…» — тире-точка-точка-тире.
«Т…» — тире.
«А…»
«Дельта», — перевёл я про себя. Греческая буква. Военный код.
Прохоров сделал микроскопическую паузу, отделяя слово, и продолжил. Ритм сбился. Теперь шли цифры.
«Семь… Два… Ноль…»
Стук ключа звучал как барабанная дробь перед расстрелом. Я представлял, как этот импульс летит сейчас над заснеженными полями, проносится сквозь ретранслятор в Помахово, где сидит сонный дежурный, видящий лишь дёргающуюся стрелку, пересекает Оку, пробивается сквозь вьюгу под Серпуховом…
«…З… Е… Н… И… Т…»
Каменский стоял над душой у солдата, глядя то на лист бумаги, то на руку оператора, то на свои часы. Он сверял темп. Он искал слабину.
«…Ч… Е… Т… Ы… Р… Е…»
В комнате было жарко натоплено, но меня бил озноб. Я чувствовал, как по спине, под рубашкой, течёт холодная струйка пота.
Что, если в Туле сейчас помеха? Что, если фон Беринг, этот цепной пёс Каменского, стоит над душой у Паши Соболева и мешает ему сосредоточиться? Что, если оператор на том конце — не лучший ученик Соболева, а кто-то из новичков, у которого от страха дрожат руки?
Прохоров выбивал знаки ровно, монотонно, как метроном. Ефрейтор был хорош. Я мысленно поставил себе заметку: наградить парня. Если выживем.
«…К… О… Н… Е… Ц…»
Последний щелчок. Прохоров снял руку с ключа и замер, вернув ладонь на колено.
— Передача завершена, Ваше Высокопревосходительство! — отрапортовал он, глядя перед собой.
Каменский не ответил. Он смотрел на секундную стрелку часов.
Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Тяжёлой, плотной, давящей на уши.
Десять секунд.
В Туле сейчас адъютант фон Беринг должен вскрыть свой пакет. Сверить то, что записал приёмщик, с эталоном. Кивнуть (или покачать головой). И дать команду на ответ.
Двадцать секунд.
Почему так долго?
Мой взгляд метнулся к гальванометру. Всё в норме — стрелка лишь едва заметно подрагивая от фонового шума линии.
Тридцать секунд.
Генерал Ливен из свиты громко, демонстративно вздохнул и переступил с ноги на ногу, звякнув шпорами. Этот звук показался мне оглушительным.
— Долго, — пробормотал кто-то из полковников. — Фельдъегерь бы уже доскакал.
— Тихо! — рявкнул я, забыв, что не имею права голоса.
Генерал обернулся ко мне с возмущением, но Каменский даже не поднял головы. Он смотрел на часы.
Сорок пять секунд.
«Ну же, Паша, — взмолился я про себя. — Не тяни. Не проверяй трижды. Просто отправь это чёртово подтверждение».
Я представил, как Паша Соболев, бледный, трясущейся рукой, протягивает лист с расшифровкой надменному гвардейцу. Тот сверяет букву за буквой. Медленно. Придирчиво.
Минута.
Стрелка часов Каменского сделала полный круг. Фельдмаршал нахмурился. Его палец начал нетерпеливо постукивать по крышке брегета.
— Похоже, техника дала сбой, — произнёс он, не оборачиваясь. — Или в Туле уснули.
— Нужно время на сверку, Ваше Высокопревосходительство, — выдавил я, чувствуя, как пересыхает горло. — Процедура верификации…
