В цифры.
В логику.
В расчёт.
— Зависит от выбранного профиля и точности входных данных, — ответил я ему. — Но в предварительном варианте…
Дальше пошёл нормальный рабочий разговор. Не то чтобы простой. Меня ещё пару раз попытались подловить на частностях, попросили уточнить допущения, отдельно прошлись по массе, по окну манёвра, по устойчивости схемы к накоплению ошибок, по объёму вычислений и по тому, что будет, если параметры на одном из участков выйдут за пределы допусков. Кто-то недоверчиво покривился на мои оптимистичные оценки, кто-то попросил уточнить, какие исходные данные я брал за основу, кто-то сдержанно указал на узкое место, которое я сам пока обозначил лишь краем.
Но это уже был тот конструктив, с которым можно работать. Люди спорили не с моим возрастом, а с конкретными пунктами. А это, как говорится, две большие разницы.
Я отвечал спокойно и только по тому, как мерзко прилипла к спине рубашка под гимнастёркой, понял, чего мне это спокойствие стоило. Организм, зараза, всё равно прекрасно знал, что меня тут только что пытались не интересной дискуссией развлечь, а аккуратно, культурно и со вкусом закатать в асфальт.
Наконец кто-то из ведущих семинара объявил, что на сегодня достаточно, а продолжить обсуждение можно будет в рабочем порядке. По аудитории сразу прокатился характерный шум: задвигались стулья, зашелестели листы, кто-то потянулся, кто-то уже вполголоса начал спорить с соседом о цифрах, будто минуту назад ничего особенного и не происходило.
Я аккуратно сложил бумаги, убрал карандаш, сунул в папку расчёты. Руки, к счастью, не дрожали. А вот внутри ещё гуляло неприятное послевкусие, какое остаётся после драки, если понимаешь, что противник на самом деле не бил всерьёз. Так, попробовал на зубок, посмотрел, как ты держишься, и ушёл, запомнив, куда колоть в следующий раз.
Мопс больше на меня не смотрел.
Точнее, делал вид, что не смотрел. Разговаривал с кем-то сбоку, даже чуть отвернулся, всем своим видом показывая, что молодому лейтенанту он и так уделил слишком много внимания. Но именно это меня и настораживало. Слишком уж быстро он потерял ко мне интерес. Люди его породы редко отвлекались на пустяки. А уж если тратили время, то не затем, чтобы потом всё забыть через пять минут.
С Филином было ещё хуже.
Тот вообще почти ничего не сказал за всё обсуждение. Посидел, послушал, пару раз посмотрел так, что мне стало не по себе, и на этом всё. Честное слово, лучше бы он встал и высказался в лоб. С такими, как Мопс, всё хотя бы понятно: давит статусом, подменяет инженерный спор чиновной риторикой, пробует поставить на место. Ничего нового. А вот Филин молчал. И я почему-то был уверен, что его молчание не в мою пользу.
— Товарищ лейтенант.
Я поднял голову.
Рядом с моим столом стоял тот самый сухощавый преподаватель, который спрашивал про чувствительность схемы к ошибкам коррекции. Вблизи он выглядел ещё суше и жёстче: острый нос крючком, жёваное жизнью лицо, усталые, с лопнувшими сосудиками глаза человека.
— Слушаю вас, — сказал я, вставая.
Он коротко кивнул на мои бумаги.
— Мысль у вас интересная, — произнёс он безо всякой торжественности и восторга. — Но, если хотите, чтобы к ней относились серьёзно не только на семинарах, а выше, добивайте раздел с погрешностями и аварийными окнами. Именно там вас будут рвать в первую очередь.
Я невольно усмехнулся.
— Благодарю за совет. Я примерно так и думал.
— Плохо, — отрезал он. — Нужно не «примерно». Нужно точно.
Сказано это было так сухо, что я даже не сразу понял, ругает он меня сейчас или, наоборот, помогает.
Похоже, всё-таки второе.
— Понял, — уже серьёзнее ответил я.
Он ещё раз коротко кивнул, собираясь уходить, но задержался на полшага.
— И ещё, товарищ лейтенант.
— Да?
— Вы сегодня правильно сделали, что не начали оправдываться.
Вот тут я на него уже посмотрел внимательнее.
А он, будто не заметив, поправил очки и продолжил тем же ровным, бесстрастным тоном:
— На будущее запомните: стоит один раз согласиться обсуждать не расчёты, а собственное право их озвучивать — и потом будете оправдываться всю жизнь.
После этого он просто развернулся и пошёл к выходу, оставив меня стоять с папкой в руках и стойким ощущением, что только что я получил не комплимент, а урок. Причём хороший.
Я проводил его взглядом и хмыкнул.
Вот ведь… Ни одного лишнего слова, а пользы больше, чем от половины официальных разборов.
— Крепко держались.
Голос прозвучал слева, совсем рядом.
Я повернул голову и едва не скорчил кислую мину.
Филин.
Подошёл он совершенно бесшумно. Стоял, сцепив руки за спиной, и разглядывал меня с интересом, как сова мышь.
— Старался говорить по существу, товарищ генерал, — ответил я максимально ровным, лишённым эмоций голосом.
Он чуть прищурил свои совиные глаза.
— Это похвально, — произнёс он. — Для вашего возраста редкое качество.
Вот вроде бы и похвалил. А прозвучало так, будто уже вложил бумажку в нужную папку и теперь просто проверяет, не ошибся ли в формулировке.
— Благодарю, — сказал я.
На большее меня не хватило. Да и не нужно было. С такими людьми лучше всего разговаривать коротко и по делу. Особенно если не понимаешь, зачем они вообще с тобой заговорили.
Филин мазнул взглядом по моим листам, потом снова посмотрел на меня.
— Смелые у вас расчёты, товарищ Громов.
— Пока только предварительные, — ответил я.
— Разумеется, — кивнул он и чуть заметно улыбнулся. — Всё значимое всегда начинается с чего-то предварительного. Продолжайте работать, — сказал он, разворачиваясь. — Молодым полезно проявлять инициативу. Если, конечно, она идёт на пользу делу.
— Постараюсь соответствовать, товарищ генерал.
— Вот и хорошо.
Он отошёл так же тихо, как появился. Я ещё несколько секунд стоял на месте, глядя ему вслед.
Формально всё прошло более чем прилично. Меня не размазали, не осадили, не отправили обратно на место под смешки аудитории. Более того, я даже сумел развернуть разговор так, как мне было нужно. Вот только ощущения победы не было ни на грош.
Наоборот.
Слишком уж явно этот семинар перестал быть просто семинаром. И слишком уж хорошо несколько человек в зале запомнили не столько мои расчёты, сколько меня самого.
Я наконец подхватил папку и двинулся к выходу.
В дверях аудитории на секунду задержался и зачем-то обернулся.
Мопс всё ещё стоял у стола, о чём-то негромко разговаривая с одним из сидевших рядом. Филин уже почти дошёл до противоположного конца зала. В этот самый момент он словно почувствовал мой взгляд, обернулся и посмотрел прямо на меня.
А потом снова чуть заметно улыбнулся.
И вот эта его улыбка понравилась мне куда меньше, чем весь разговор с Мопсом. Так улыбаются люди, которые не видят нужды давить прямо сейчас. Потому что уже и так всё для себя поняли или решили.
Я вышел в коридор и только здесь позволил себе выдохнуть по-настоящему.
В коридоре было прохладнее, чем в зале. За дверями соседних аудиторий глухо гудели голоса, по лестнице кто-то торопливо спускался, стуча каблуками. Я остановился у окна, сунул папку под мышку и потёр переносицу.
Ну что ж.
Оправдываться не начал. Не сорвался. Не нахамил. Не прогнулся.
Уже неплохо.
Да только что-то подсказывало мне, что именно этим я всё себе и усложнил.
Я глянул в окно.
На улице серело. Осенний день успел заметно скатиться в непогоду. Небо висело низко, словно тоже устало от людей и их бесконечных важных разговоров, интриг и дрязг. Впрочем, мне ли жаловаться?
Сам влез. Знал, на что шёл. Полез туда, где сидят люди, давно привыкшие считать право на мысль приложением к должности.
Я невольно усмехнулся.
А чего ты хотел, Серёга? Чтобы тебе все дружно обрадовались? Встали, обняли и сказали: спасибо, родной, именно тебя нам для счастья и не хватало?
