Дело испортила одна мелкая деталь: маршрут работал исключительно в теплую половину года. Зимой и капитаны, и туристы предпочитают бороздить южные моря. Их легко понять — кроме свинцовых балтийских волн корабли ждет ледяная затычка Финского залива. Если грузовые суда в Ленинград еще хоть как-то проводят ледоколами, то даже прижимистый как Скрудж «Совторгфлот» без затей рекомендует пассажирам добираться до пункта назначения сушей.
Ждать у моря погоды? Вариант имеет смысл, но… опять это проклятое но! Черный четверг 1929 года. Тот самый знаменитый биржевой крах, с которого началась Великая депрессия. В мечтах я много раз представлял гору денег, которую можно на нем заработать, но так и не сумел вспомнить месяц. Ни зима, ни лето, но вот весна или осень?! На бирже важен каждый день!
С поездами проще. Прямого маршрута из Берлина в Ленинград нет, зато с пересадкой — целых два. Первый очевиден — сквозь Польшу на Москву, оттуда в Ленинград. Редкие туристы предпочитают именно его, так можно посмотреть оба главных советских города. Второй — через грозящий стать формальной причиной новой мировой войны Данцингский коридор в Восточную Пруссию, затем через Литву в Ригу. Несмотря на кажущую сложность — в пути всего четырнадцать часов. [1683] Далее более суток — вкругаля через Полоцк — на советском поезде до Ленинграда. Медленно, печально, но относительно спокойно.
Свои погремушки оказались и в избушке принимающей стороны. Припоминаемый еще из будущего Intourist [1684] почему-то в Берлине не работал, вместо него идеи коммунизма двигали в массы бойцы из АО «Советский турист». Старались они честно, но базовую бюрократическую установку на «организованные коллективы» изменить оказалось не так-то просто. То есть первым же категорическим условием для нас стало присоединение к группе, которых на рижском варианте пути в новогоднюю пору не оказалось вовсе.
С расстройства и нежелания чуть не неделю наблюдать столицу триэсэрии, я закатил клерку небольшой скандал в духе «нет тура — нет свадьбы, нет свадьбы — нет секса». Марта плеснула керосинчику в огонь со стороны памяти героического отца. Бедный совслужащий и так делал что мог, теперь же приготовился расшибиться в лепешку. И таки сумел — уговорил дюжину немецких коммунистов сменить маршрут с московского на питерский под соусом «пейзажей зимней Белоруссии» и «повторения пути последнего поезда последнего русского царя» — через станцию с многозначительным названием Дно. Обратно же — с милостивого разрешения центрального офиса — мы могли катиться в свою неметчину самостоятельно, в отличие от камрадов, которых «с нетерпением ждали московские коллеги».
Только-только я успел отрастить минимально заметную бородку и усики, да перестал усердствовать со старящим гримом, накатило время оформления документов. Скромное бракосочетание в муниципалитете, получение долгожданного Reisepass и проставление в нем виз — все уложилось в три недели — причем с учетом рождества. Немыслимо быстро по местным меркам. В самой нудной инстанции, советском консульстве, за спиной скабрезничали по-русски, не иначе клерк разболтал мою «мотивационную часть», однако препятствий не чинили. Мужчины угождали Марте, женщины — жалели меня. Или наоборот — разобраться точнее в новой советской морали я не удосужился.
… Стартовали с Силезского вокзала. Надежды на нормальную спальную полку не оправдались — до Риги шло всего лишь два вагона из всего состава, причем один из них — багажный, а второй — обычный для Европы «сидячий», хоть и первого класса. Поневоле пришлось размещаться рядом с группой коммунистов, которую ответственный консульский совбур провожал лично.
Особого восторга от общения с нейтив-спикерами я, мягко говоря, не испытывал. Поэтому держался на расстоянии. А именно — штудировал инструкцию на монстроидальный Kodak нумер 4. [1685] Не от горячего желания таскать полуторакилограммовый кирпич на шее, но из старого как мир noblesse oblige: какой же турист-капиталист без навороченного фотоаппарата? То есть пришлось специально купить чудо инженерной мысли аж за триста с лишним марок — самый дорогой из продававшихся в магазине. Выдвигающийся на гармошке объектив, встроенный дальномер, особая неприлично широкая пленка, тисненый золотом чехол, как говорится, «кожа, рожа, все дела»… и документация на сотне страниц.
Тем временем Марта, в соответствии с ролью, а заодно искренней пылкостью натуры, заигрывала с пролетариями. Одним словом, семейная идиллия.
Первая таможня встретилась ранним утром, где-то в районе городка с диковатым названием Эйдткунен. Точнее не сказать, так как все происходило буквально на ходу [1686] — откуда ни возьмись в спящем вагоне материализовались немецкие пограничники в запорошенных снегом шинелях, проверили паспорта и без лишнего шума исчезли. Кажется, поезд даже не остановился, лишь притормозил у скудно освещенного полустанка. Минут через двадцать им на смену явились литовские стражи границы. Этим лентяям из страны без столицы — ведь сейчас Вильно принадлежит полякам — вообще не было дела до способных оплатить первый класс пассажиров — посапывающую у меня на плече Марту не стали будить. Похожим образом прошел досмотр между Латвией и Литвой.
В Ригу прибыли без всякой помпы — состав неторопливо простучал по железному мосту через Даугаву и остановился у открытой всем ветрам платформы, судя по грубым перилам — сбитой из дерева времянки. В легком недоумении мы вылезли в пеструю многоголосую толпу. Коммунисты, как опытные путешественники, потопали получать багаж, мы с Мартой поспешили следом. Предстояло где-то переждать почти восемь часов, и я не придумал ничего лучшего, как «упасть на хвост» нашим попутчикам.
Начиналось все вполне логично. Попытки с пятой камрады отыскали способного внятно изъясняться по-немецки аборигена, с его помощью — путь до куцего дебаркадера основного вокзала. [1687] Нимало не смущаясь отсутствию привычных для германии фарфоровых табличек-указателей, добились уточнения расписания, сдали фибровые чемоданы в камеру хранения и чуть ли не строем отправились наискосок через широченный проспект в сторону четырехэтажных «высоток» — на поиски дешевого ресторана.
Найдя же искомое — принялись развлекаться во всю ширину души и чуть не втрое более низких по сравнению с родиной цен. То есть тянуть из кружек светлое пиво, неторопливо закусывать неприлично жирными колбасками с жареной картошкой, сыто отваливаться на спинку лавки, топать сдавать отчет о проделанной работе в туалет. Возвращаться со змеящейся удушливым дымом папиросой «Батшари» в зубах, по-новой отрывать куски от свиной рульки, сопровождая каждый добрым глотком, сыто отрыгивать, уединяться в отхожем месте, и опять, и снова… чужой праздник стал невыносим часа через два. Остаток дня мы с Мартой перебегали по тихим, занесенным снегом кривулинам старого города из лавчонки в лавчонку — скорее отогреться, чем купить сувенир или что-нибудь съесть. Так незаметно добрались почти до самого порта, то есть так далеко, что на обратный путь пришлось брать удачно подвернувшегося извозчика.
Мы скользнули в его сани как за грань цивилизации. Затертая овчина полога приятно согревала натруженные ноги, задорно тинькал колокольчик, мягко скрипели полозья. В накатывающих сумерках густые, тяжелые снежинки возникали прямо перед лицом, как из ниоткуда, и тут же скользили в потоке ветра — в никуда. Густой ряд идущих прямо по набережной трамвайных столбов колебался за белой кисеей, пытаясь превратиться в сказочную крепостную стену. За ним, где-то далеко-далеко, по ту сторону рубикона, скорее угадывалась, чем виднелась серая полоска западного берега.
— Mag da draußen Schnee sich türmen, Mag es hageln, mag es stürmen… [1688] — Вдруг послышалось рядом.
