И если наши решили сейчас перенять этот момент и внедрить, то я могу лишь одобрительно снять шляпу, как говорится. Считаю, грех не смотреть на чужой опыт и не брать лучшее оттуда. Потому что человек, который выйдет на Луну, обязан понимать, что он там видит, а не просто красиво топтать грунт.
Чем дальше мы продвигались, тем громче звучали разговоры о специальной площадке под лунный рельеф. К концу 1967 года вопрос уже стоял остро. Обычной учебной базы для такой задачи не хватало, а полноценный «лунодром» только обсуждали. На совещаниях не раз звучала мысль, что нужна хотя бы специально оборудованная площадка примерно сто на сто метров, чтобы у экипажей была не только теория и вертолёт, а ещё и реальная работа ногами и глазами по имитации поверхности.
Пока выкручивались тем, что было, как обычно: макеты, стенды, куски рельефа и выезды туда, где местность хотя бы отдалённо позволяла отрабатывать выбор площадки, маршрут и визуальную оценку.
Это всё ещё не было идеально. Но в советской космонавтике идеальные условия вообще редко выдавали заранее. Обычно сначала возникала задача, потом под неё быстро собирали всё, что могли, а дальше уже люди своим потом и упрямством превращали набор временных решений в рабочую систему.
В таком режиме месяцы пролетели очень быстро. Иногда казалось, что весь мир сжался до расписания, отчётов и чужих голосов, которые ты уже начинаешь различать не по словам, а по интонации.
Мой собственный дом и семья, казалось, остались где-то в другом мире.
Не совсем, конечно. Письма были, и редкие звонки тоже. Порой удавалось вырваться на сутки, иногда на несколько часов. Но этого всё равно было мало. Особенно теперь, когда Катя должна была вот-вот родить.
Иногда на меня накатывало чувство вины, ведь на Катю свалилось вообще всё, и она разгребала это в одиночку. А ещё я по первой жене помню, насколько женщина ранима и уязвима в этот период.
Наверное, именно поэтому я ещё сильнее погрузился в работу. Стандартный мужской подход. Ладно, может, не мужской, а мой лично. Как бы там ни было, а я всегда справлялся с подобными ситуациями именно так.
Космонавты — это вообще не про «жили долго и счастливо» под весёлые приключения где-то там, за пределами Земли. Всё далеко не так. И в один из вечеров я убедился, что мои умозаключения касаемо нашей профессии не только мои.
Ближе к концу одного из выездов мы сидели вечером нашей тройкой у стены дома, с кружками чая в руках и полностью выжатые после рабочего дня.
Долго молчали, пока Юрий Алексеевич внезапно не издал короткий смешок. Мы с Борисом Валентиновичем посмотрели на него немного вяло, но с любопытством.
— Забавно, — проговорил он, отхлебнув чаю.
— Что именно? — уточнил я.
— Когда всё это только начиналось, все хотели в космос, — ответил он и ткнул пальцем в небо. — А потом выяснилось, что больше всего времени дорога в космос занимает здесь, на земле.
Волынов согласно кивнул.
— И чаще всего — в бумагах и на тренажёрах.
— И в ожидании, — со вздохом добавил я.
Гагарин глянул на меня и тоже вздохнул. Потому что это и есть суть нашей профессии: бесконечные тренировки, учёба и ожидание. И только лишь краткий миг полёта. Зато какой это миг!
Я тоже отхлебнул чаю и озвучил свои мысли.
— Да-а, — протянул Юрий Алексеевич и с мечтательной улыбкой посмотрел на вечернее небо. — Эти ощущения незабываемые. Когда смотришь оттуда на Землю, сразу как-то забываются все эти сложности, и на ум приходят совершенно другие мысли.
Вот здесь я был абсолютно согласен. Правда, и тут есть нюансы, о которых Юрий Алексеевич узнает, если мы полетим на Луну.
Глава 9
Сегодня нас гоняли особенно плотно.
С утра были разборы по ЛК. Потом тренажёр. После обеда — снова тренажёр, но уже по другому профилю. К вечеру голова у меня была тяжёлая, как чугунный котёл, а в руках поселилась тупая усталость, когда пальцы вроде слушаются, но уже без прежней резвости.
Мы были на выезде, а не в Звёздном. И эта разница чувствовалась во всём. Мы ещё раньше поднимались, ещё быстрее ели, много ждали и ещё больше работали. А если не работали, то разбирали, почему только что не сработало то, что по всем расчётам обязано было сработать.
К этому времени я уже более-менее втянулся в наш новый режим и перестал считать дни до возвращения в Звёздный. И причиной тому было не то, что мне всё равно, когда увижу Катю, — просто иначе можно поехать головой. Когда живёшь выездами, тренажёрами и перелётами, лучше не цепляться за календарь. Слишком редко он радует.
По плану у нас с Гагариным сегодня стояла совместная отработка.
Волынова с утра забрали медики. У него по их части накопилось что-то плановое, и на первую половину дня из нашей тройки остались только мы с Юрием. Само по себе ничего особенного. В таких графиках кто-то то и дело выпадал к врачам, или на отдельный стенд, или на параллельный разбор. Но до этого дня плотная связка один на один у нас с Гагариным не выпадала. Обычно всё шло либо тройкой, либо работал я с Борисом Валентиновичем, либо меня забирали к медикам.
В общем, работали мы на комплексном стенде под лунный профиль. Вертолёт на утро отменили. До него очередь дошла бы только ближе к вечеру, если бы дошла вообще. Нас посадили на наземный тренажёр и дали задачу по последнему участку спуска. Вводная простая только на словах: снижение, переход на ручное управление, визуальный поиск площадки, уточнение точки посадки, касание, затем цепочка действий после условного касания.
На бумаге всё это выглядело достаточно стройно. На практике, как обычно, вылезало столько нюансов, что бумагу хотелось иногда свернуть трубочкой и засунуть кому-нибудь в… карман, чтобы не умничал.
Инструктор был из тех, кто не повышает голос без необходимости. Из-за этого любые его замечания звучали весомее.
— Сегодня не красуемся, товарищи, — сказал он перед началом. — Отрабатываем не красивый спуск, а грамотный. Мне нужны не два аса-одиночки, а нормальная связка. Командир принимает решение, остальные выполняют без лишней инициативы.
Я усмехнулся про себя. Сказано это было вроде бы обоим, но я прекрасно понял, в чей огород полетел камень, да и его красноречивый взгляд, брошенный в мою сторону, подтвердил мои догадки.
Юрий Алексеевич просмотрел лист вводных и кивнул, мол, понял-принял. Повернулся ко мне и скомандовал:
— Работаем.
Без лишних уточнений, без начальственного налёта. И чем дальше, тем больше это мне в нём нравилось. С Гагариным не приходилось тратить силы на церемонии. Он и сам их не любил, и другим не давал в них увязнуть.
Начали.
Первые минуты шли нормально. До идеала было далеко, но слаженность уже наметилась. Я держал параметры, Гагарин — общую картину и решение по профилю. Докладывали коротко, без словесной шелухи. Как и должно быть.
Потом инструктор подкинул первую неприятность — смещение предполагаемой площадки.
Не критичное. Одна из тех вещей, что не ломают всю схему работы сразу, а проверяют, умеешь ли ты перестроиться и не суетиться.
Гагарин взял короткую паузу, чтобы пересчитать обстановку у себя в голове, и дал новую команду. Я видел решение и почти полез вперёд со своим вариантом, но вовремя одёрнул себя. В итоге решение он дал правильное. Я выполнил требуемое, и мы пошли дальше.
Следующая вводная была хуже.
На этот раз пришлось на ходу перекидывать часть последовательности и уточнять, что считаем приоритетным: точность выхода, экономию остатка или более безопасный заход.
И меня снова качнуло в привычки. Снова захотелось рвануть вперёд, озвучить свои мысли раньше, чем командир отдаст команду. Я это пресёк буквально в последний момент. Вместо длинного объяснения дал только то, что действительно было нужно по моему профилю, и замолчал.
После этого эпизода Юрий Алексеевич даже голову повернул и показал мне класс. Значит, заметил мою работу над собой.
