Занятие вёл инженер из бывшего ЦКБЭМ (Центральное конструкторское бюро экспериментального машиностроения), которое ныне входило в состав ЕККП.
По его виду я понял, что он давно перестал делить космонавтов на «легенд», «талантов» и «молодых перспективных». Для него мы были просто людьми, которым нужно объяснить, как работает та или иная техника, чтобы мы потом смогли сидеть в ней и желательно не сломать там всё к чертям собачьим.
Начал он с ЛК (лунного корабля).
— Вот это — ваша главная головная боль на данный момент, — ткнул он в первый плакат. — Всё остальное можно пережить. Но здесь ошибиться будет особенно дорого.
И дальше пошло объяснение по делу: масса, развесовка, запас по топливу и так далее.
Потом дело дошло до ЛОК (лунного орбитального корабля). Говорили нам пока общие вещи по стыковке и распределению функций. Более подробно мы будем изучать это во время других теоретических лекций. Ну и на практике, само собой.
В общем, так и прошёл наш первый день — в основном за партами. Следующие дни прошли не менее плотно: с утра — теория. Потом шли привычные нам тренажёры. Снова теория. Затем медицина, где нас обследовали ещё более тщательно, чем прежде. Вот теперь уж точно на моём теле не осталось и миллиметра, который обошли стороной медики.
Но упор был всё же на теорию. Всё вертелось вокруг одного и того же: где именно слабые места у того или иного аппарата, сколько резервов, как распределять работу внутри тройки, когда командир обязан брать решение на себя, а когда, наоборот, лучше не давить и дать каждому отработать своё.
Отдельным блоком шли «Союзы».
Нам впервые прямым текстом сообщили, что вся линия 7К-ОК изначально задумывалась не просто как очередной пилотируемый корабль, а как отработка сближения и стыковки для будущих лунных программ. То есть, по сути, весь предыдущий опыт по «Союзам» должен был теперь работать на Луну, а не существовать сам по себе. Хоть и претерпел некоторые изменения.
Потихоньку я начал делать то, что уже не раз делал раньше, — аккуратно и дозированно внедрял подход и знания будущего в нынешних реалиях. С чем-то соглашались сразу. Местами скептически кривились. А иногда и вовсе говорили, что и так собирались сделать то же самое. Мол, без сопливых разберёмся. Меня это не волновало. Пусть хоть под своим именем потом пускают. Лишь бы работало.
В этот период я окончательно осознал масштаб изменений. Огромная машина под названием «советская космонавтика» разогналась до невиданных скоростей. Благодаря нововведениям, смещению акцентов, корректировке некоторых подходов к работе, мы сейчас сильно опережали тот Советский Союз, который я помнил.
Благодаря единому управлению ушла бесконечная возня с согласованиями и лишними спорами, которые сильно тормозили развитие в той, другой, исторической линии. Поэтому сейчас стали возможны те вещи, о которых можно было только мечтать тогда. И это несказанно радовало. Всё не зря.
Через пару недель нас впервые пустили на комплексные тренажёры.
Вот там сразу выскочила извечная разница теории и практики. Потому что, сидя за столом, можно быть умным, можно быть убедительным, можно даже выглядеть гениальным. Но в макете кабины, где каждая секунда расписана, каждая команда чего-то да стоит, а рядом ещё двое таких же упёртых мужиков, всё становится на свои места.
Быстро выяснилось, что у каждого из нас троих разные огрехи.
Как и в любом коллективе, у нас шла притирка в группе. Раньше можно было быть очень сильным индивидуально и этим многое компенсировать. Теперь это перестало работать. Сейчас всё строилось на связке. Если косячит один, огребают все.
Так-то я умел работать в команде. Считай, большую часть прошлой жизни я провёл именно в командной работе. И тем не менее у меня случались осечки. Чаще всего они были связаны с тем, что я привык действовать и принимать решения как командир экипажа. Поэтому зачастую бежал впереди паровоза.
Думать на полшага вперёд — навык сам по себе полезный. Но связке — опасный. Потому что слишком часто уходишь мыслями вперёд и начинаешь хуже слышать тех, кто рядом. За что и огребал от Гагарина, пусть и мягко.
У Волынова оказалась другая болячка. Работал он чисто, спокойно, аккуратно и без моей спешки. Но при этом он часто молча брал на себя больше, чем от него требовалось. Увидел, что можно сделать, — сделал. А вот сообщить об этом забывал. Из-за чего мы иной раз выполняли одну и ту же работу два, а то и три раза.
Но проблема была не только в этом. Привычка брать на себя лишнюю нагрузку без предупреждения хороша только до первого серьёзного сбоя. В нештатной ситуации такие молчаливые подвиги обычно заканчиваются плохо.
Когда это озвучили, Волынов только кивнул, а на следующий день работал уже иначе.
Стоит отдать должное, Гагарин в роли командира экипажа оказался очень хорош. Он цепко держал общую картину целиком, направлял и, если было необходимо, точечно исправлял, если что-то пошло не так.
Юрий Алексеевич не лез в каждую мелочь, не устраивал показательных разборов полётов на пустом месте, не пытался играть в сурового наставника. Просто он хорошо чувствовал, где нас уводит в сторону, и пресекал это сразу.
Спокойно и без лишних слов. Сказал, мы услышали и пошли дальше. Такой стиль работы я ценил и уважал. Его же я придерживался и в прошлой жизни.
Постепенно нас начали гонять по более узким вещам. Нас не просто заставляли заучивать схему и определённые сценарии, как это было у наших американских коллег, мы должны были знать и уметь всё. Абсолютно. Нас натаскивали на то, чтобы мы могли действовать в самых различных ситуациях в космосе самостоятельно, без длинных инструкций из ЦУПа.
Где-то спустя месяца три у нас случился первый жёсткий выезд на базу ЛИИ (базу Лётно-исследовательского института).
Там как раз шли работы с вертолётными имитаторами лунной посадки. На базе Ми-4 под группу Л-3 изготовили подвижные и неподвижные кабины-имитаторы, на которых ещё с 1966 года гоняли космонавтов, отрабатывая последний участок спуска на Луну.
Методика была довольно суровая и заключалась в следующем: космонавт до определённого момента сидел «слепой», со шторкой на иллюминаторах, а потом в очень ограниченное время должен был включиться, увидеть площадку, удержать профиль и посадить машину туда, куда было указано.
На бумаге это выглядело хорошо. На деле — по-разному. Всякое случалось.
Вообще, в воздухе быстро начинаешь уважать и время, и инерцию, и землю под собой. Вскоре я пришёл к выводу, что на этих тренировках лучше всего видно, кто на самом деле умеет работать под давлением, а кто — нет.
Правда, мне эти тренировки давались не так сложно, как могли бы. Всё же в будущем мы тоже отрабатывали вертикальные взлёты и посадки. Но даже при опыте прошлой жизни не могу сказать, что всё это давалось мне легко и просто. Вовсе нет. Техника разная, подход к работе тоже разный. И могу с уверенностью заявить, что там, в будущем, у нас было не так сурово, как сейчас.
Жили мы во время выездов по-спартански: база, комнаты, столовая, техника, снова база. Никаких особых удобств. Да мы на них и не рассчитывали, не за этим приезжали.
В какой-то момент нам добавили занятия по геологии. Кое-что мы и до этого знали, но сейчас стали изучать это направление более подробно.
В прошлом это меня не шибко-то интересовало. Вот и сейчас я сначала относился к этим занятиям как к необходимой обузе. Ну да, понятно, что на Луну полетим не только флаг воткнуть, а ещё и работать. Нужно будет собирать образцы, понимать, куда смотришь и что под ногами, чем одно пятно на поверхности отличается от другого.
И, неожиданно, это меня всерьёз увлекло. Сам от себя этого не ожидал. Чем дальше, тем сильнее меня это затягивало. Может быть, потому, что геология требовала смотреть внимательнее, чем кажется. Не доверять первому впечатлению, разбирать.
Для полёта на Луну это, кстати, было совершенно необходимо. Плохо помню, как у нас с этим обстояло в прошлой жизни, но точно помню, что американцы к этому времени серьёзно подтянули своих астронавтов в этом направлении.
