— Виноват… Не признал… Полковник Листьев.
— Докладывайте, Листьев. Почему люди не работают? Почему кабель в грязи?
— Так ведь… буры сломались, — заблеял он. — Земля — камень. Лопаты гнутся. А новые буры интендант не везет.
— Сломались? — я прищурился. — Фёдор, принеси один.
Железнов сходил и принес бур. Лезвие было выщерблено, спираль погнута.
— Как это случилось? — спросил Фёдор, осматривая инструмент. — Это ж рессорная сталь, её так просто не возьмешь.
— Ну… на камень налетели, наверное.
— На камень? — Фёдор хмыкнул. — Или кувалдой по нему лупили, когда застрял?
Листьев покраснел.
— Ну, было дело… Застрял, солдаты и… того…
Я вздохнул.
— Листьев! Собери офицеров. Срочно. Прямо здесь, в избе.
Через десять минут передо мной стояли пять офицеров роты. Вид у них был понурый.
— Значит так, господа, — начал я. — Вы не строители. Вы вредители. Вы портите казенное имущество и срываете сроки стратегической важности.
Я кивнул Фёдору.
— Покажи им, как надо.
Фёдор достал из своего мешка набор инструментов: напильники, молоток, запасные лезвия.
— Смотрите сюда, — его бас заполнил избу. — Бур — это не лом. Это точный инструмент. Если он уперся — не надо по нему долбить. Надо вынуть, очистить, проверить. Если лезвие затупилось — меняем. Вот так.
Он ловко открутил винты, снял старое лезвие и поставил новое.
— Пять минут делов. А вы его кувалдой… Эх, темнота.
Потом вышел Николай.
— А теперь про кабель, — его голос был тихим, но жестким. — Вы бросили его в грязь. Изоляция на морозе дубеет. Если по ней пройтись сапогом, да еще с гвоздями — будет микротрещина. Вода попадет внутрь — и всё. Замыкание. Весь участок переделывать.
Он достал кусок кабеля и показал срез.
— Видите? Это сложная химия. Это не веревка бельевая. С ним надо как с дамой обращаться. Нежно.
Офицеры слушали, опустив головы.
— Полковник Листьев, — я повернулся к командиру. — Вы отстраняетесь от командования. Сдадите дела своему заместителю. А сами поедете в Подольск, к Григорию Сидорову. Будете там на складе ящики таскать. Может, тогда поймете цену труда.
— Но позвольте! — взвился он. — Я офицер!
— А я полковник инженерной службы с чрезвычайными полномочиями, — отрезал я. — И если вы не хотите под трибунал за саботаж, то поедете в Подольск. Добровольно.
Я оставил Николая и Фёдора на этом участке на два дня. Они должны были навести здесь порядок, обучить людей и запустить процесс заново. Сам я поехал дальше, к Смоленску.
Там, на передовой, ситуация была самой тяжелой. Лес стоял стеной. Просеку рубили топорами, по пояс в тающем снегу.
Здесь не было буров. Только люди и топоры.
Я смотрел на солдат, которые валили вековые ели, и понимал: никакая техника здесь не поможет. Только воля.
— Держитесь, братцы, — говорил я им. — Еще немного. За нами Москва.
И они держались.
Через неделю я вернулся в Вязьму. Николай и Фёдор уже ждали меня там.
— Ну как? — спросил я.
— Наладили, — устало сказал Николай. — Листьев уехал. Заместитель его, капитан Сомов, оказался толковым мужиком. Просто боялся инициативу проявить. Мы ему показали, как паять скрутки, как изоляторы крепить. Дело пошло.
— А буры? — спросил я Фёдора.
— Починил, что мог. Остальные заменил. И, главное, кузнеца их местного научил лезвия править. Теперь не будут ждать обоза из Подольска, сами справятся.
— Отлично.
Мы сидели в палатке Еропкина, пили горячий сбитень. За пологом выла метель, но аппарат на столе Еропкина мерно пощелкивал.
— Москва на связи, — сказал Ветров. — Передают, что Каменский доволен темпом.
— Знаете, — сказал я своим друзьям. — Самое главное — это не провод. И не батареи.
— А что? — спросил Николай.
— Люди. Те, кого мы научили. Вот вы — Еропкин, вы — Ветров, Сомов. Григорий в Подольске. Они теперь не просто исполнители. Они — инженеры. И это уже не остановить.
Аппарат снова щелкнул.
— Егор Андреевич, — Ветров поднял голову. — Для вас лично. Шифровка.
Я взял ленту.
«Берг объявился в Вильно. Видели человека, похожего на него, у французского консульства. Будьте осторожны. И. Д.»
Я скомкал бумажку и бросил ее в печку.
— Ну что ж, — сказал я, глядя на огонь. — Значит, встреча неизбежна. Собирайтесь, господа инженеры. Нас ждет Смоленск. И, кажется, там будет жарко.
Глава 17
Вильно маячил где-то впереди, за снежной пеленой, но мои мысли сейчас были не там. Они были здесь, в промерзшей палатке под Вязьмой, где на грубо сколоченном столе при свете керосиновой лампы (еще одно мое маленькое внедрение, пока кустарное) рождался документ, который должен был пережить и меня, и эту войну.
Я смотрел на стопку исписанных листов. Чернила местами расплылись от сырости, края бумаги загнулись. Но каждое слово здесь было выстрадано. Выстрадано на морозе, в спорах с упрямыми полковниками, в бессонных ночах у телеграфного ключа.
— Егор Андреевич, — Николай Фёдоров, сидевший напротив и переписывавший мои каракули своим каллиграфическим почерком, поднял голову. — А вот здесь, пункт двенадцатый… «При угрозе захвата станции противником…» Вы уверены насчет кислоты?
— Уверен, Коля, — я потер уставшие глаза. — Если враг врывается в двери, аппарат спасти не удастся. Но оставить его рабочим нельзя. Поэтому — кислоту в механизм. Ключ — в печку или в карман и бежать. А провода рубить под корень, причем так, чтобы концов не нашли.
Николай поежился. Для него, человека, который сдувал пылинки с каждого винтика, идея уничтожения техники была кощунственной. Но он кивнул и продолжил писать.
Я понимал: то, что мы делаем сейчас — лекции, практические занятия, ремонт на коленке — все это держится на энтузиазме и моем личном присутствии. Уеду я, уедет Фёдор — и все начнет расползаться. Офицеры забудут нюансы, солдаты начнут халтурить, интенданты снова станут экономить на спирте для протирки контактов.
Системе нужен был скелет. Жесткий, бюрократический хребет, который не сломать ни ленью, ни глупостью.
— «Устав телеграфной службы», — прочитал я заголовок на чистом листе. — Звучит сухо. Но это библия, Коля. Это их «Отче наш».
Я встал и прошелся по палатке. Три шага туда, три обратно.
— Пиши преамбулу. «Телеграф есть средство боевого управления, а не почтовая карета. Скорость передачи важнее красоты слога, но точность важнее скорости».
Николай скрипел пером.
— Раздел первый. «Обязанности оператора». Пункт первый: оператор есть лицо неприкосновенное при исполнении служебных обязанностей. Никто, кроме прямого начальника станции или главнокомандующего, не имеет права отвлекать его от аппарата.
— Пункт второй: «Тайна переписки». За разглашение содержания телеграммы посторонним лицам — расстрел.
Николай замер.
— Расстрел? Не слишком ли… сурово, Егор Андреевич? В мирное время…
— У нас нет мирного времени, — отрезал я. — Мы на войне, даже если пушки пока молчат. Информация — это кровь армии. Если у тебя течет кровь из раны — ты умираешь. Если информация утекает к шпиону — умирает армия. Пиши: «По законам военного времени».
Мы работали всю ночь. Я диктовал, вспоминая армейские уставы своего мира, инструкции по информационной безопасности, регламенты IT-компаний. Я адаптировал их под реалии девятнадцатого века, переводил с языка компьютерных протоколов на язык гальванизма и механики.
— Раздел «Кодирование», — продолжал я, когда за пологом палатки начал сереть рассвет. — Это самое важное. Мы не можем полагаться на то, что враг не подключится к проводу.
Я взял грифель и набросал схему.
— Вводим понятие «плавающего ключа». Каждые сутки в полдень код меняется. Таблицы кодов должны быть у начальников станций в запечатанных пакетах. Вскрывать только по сигналу «Смена».
— А если пакет потерян? — спросил Фёдор Железнов, который дремал в углу, но, видимо, слушал.
