— Тогда станция переходит в режим «Тишина». Она может принимать, но не может передавать секретные данные, пока не прибудет курьер с новым кодом. И любой приказ, переданный открытым текстом, считается недействительным, если не подтвержден кодовым словом.
Я понимал, что усложняю жизнь офицерам. Им придется учить таблицы, возиться с шифрованием. Они будут проклинать меня. Но когда-нибудь, когда французский шпион, подключившись к линии, услышит вместо «Атакуем на рассвете» бессмыслицу вроде «Бабушка варит кисель», они скажут мне спасибо.
Утром, с красными от недосыпа глазами, но с чувством выполненного долга, я держал в руках пухлую папку.
— Это только черновик, — сказал я, взвешивая стопку бумаги на ладони. — Но это фундамент. Теперь нам нужно, чтобы Каменский превратил эту бумагу в закон.
* * *
Путь до штаба армии занял два дня. Каменский перебрался ближе к границе, в Витебск, готовясь к весенней кампании.
Его кабинет располагался в губернаторском дворце. Здесь было теплее, чем в палатке, но атмосфера была такой же наэлектризованной. Адъютанты бегали, генералы ругались над картами.
Когда меня допустили к фельдмаршалу, он пил чай, глядя в окно на заснеженную площадь.
— А, полковник, — он не обернулся, но я почувствовал, что он ждал меня. — Докладывают, что связь устойчивая. Похвально.
— Связь есть, Ваше Высокопревосходительство. Но есть проблема.
Каменский медленно повернулся.
— У вас всегда есть проблемы, Воронцов. Что на этот раз? Медь кончилась? Или солдаты замерзли?
— Люди, — сказал я, кладя папку на стол. — Люди — самое слабое звено. Они забывают. Они ленятся. Они болтают.
Фельдмаршал подошел к столу и брезгливо ткнул пальцем в папку.
— Что это?
— Это «Устав телеграфной службы». Свод правил.
Каменский открыл первую страницу. Пробежал глазами преамбулу. Хмыкнул.
— «Оператор есть лицо неприкосновенное…» Ишь ты. Хотите создать касту жрецов?
— Хочу создать профессионалов, Михаил Федорович. Сейчас телеграфист — это просто солдат, которого научили стучать. Завтра его пошлют чистить картошку, и навык уйдет. Мне нужен отдельный род войск. Телеграфный корпус. Свои знаки различия, свое довольствие, своя субординация. Телеграфист должен подчиняться только начальнику связи и вам. Никакой полковник пехоты не должен иметь права командовать им.
Каменский сел в кресло, продолжая листать документ. Его брови то ползли вверх, то сдвигались к переносице.
— «При угрозе захвата… уничтожить аппарат кислотой…» — прочитал он вслух. — Жестоко. Казенное имущество, однако.
— Секреты стоят дороже аппарата, — парировал я.
Он читал долго. Минут двадцать в кабинете слышался только шелест страниц и тиканье напольных часов. Я стоял смирно, ожидая вердикта. Я знал, что Каменский — бюрократ до мозга костей, но бюрократ военный. Он любил порядок. И я принес ему порядок, упакованный в параграфы и пункты.
Наконец он захлопнул папку.
— Вы наглец, Воронцов, — сказал он, но в голосе не было злости. — Вы пишете законы для армии, не прослужив в ней и года.
— Я инженер, Ваше Высокопревосходительство. Я пишу инструкцию к механизму. Армия — это механизм. Если шестеренки будут крутиться как попало, машина встанет.
Каменский барабанил пальцами по кожаной обложке.
— Шифры… Сменяемость кодов… Регламент передачи… — бормотал он. — Это усложнит жизнь штабным. Они взвоют.
— Пусть воют сейчас, чем потом будут выть на руинах, — жестко ответил я.
Фельдмаршал поднял на меня взгляд. В его глазах я увидел блеск стали.
— Согласен.
Он взял перо, обмакнул его в чернильницу и размашисто написал на титульном листе: «Утверждаю. К исполнению немедленно. Каменский».
— Сдайте в канцелярию, — бросил он, протягивая мне папку. — Пусть перепишут начисто, размножат и разошлют по всем штабам и станциям. Ввести в действие приказом по армии с первого числа следующего месяца.
Я выдохнул. Самая тяжелая битва — битва с бюрократией — была выиграна.
— И еще, Воронцов, — остановил он меня у дверей. — Насчет отдельного корпуса. Готовьте представление. Штатное расписание, форма, знаки различия. Я подпишу.
— Форма? — удивился я.
— А как же. Жрецы должны отличаться от паствы. Придумайте что-нибудь… с молниями там или с посохами, — засмеялся он. — Чтобы каждый дурак видел: идет человек, который держит в руках голос Императора.
Я вышел из дворца на морозный воздух Витебска. Снег скрипел под сапогами. В папке, которую я прижимал к груди, лежало будущее. Не просто провода и батареи, а система. Система, которая будет работать, даже если меня не станет.
Николай и Фёдор ждали меня у саней.
— Ну как? — спросил Николай, с надеждой глядя на меня.
Я показал им резолюцию Каменского.
— Утвердил. Все до запятой.
Фёдор широко улыбнулся в бороду.
— Ну, теперь заживем. Теперь любой интендант, прежде чем нам гнилые дрова подсунуть, десять раз устав перечитает.
— Перечитает, — кивнул я. Поехали, мужики. Нам еще форму придумывать. С молниями.
Система обладает инерцией. Это первый закон не только механики, но и управления. Тяжелый маховик трудно раскрутить, он сопротивляется, скрипит, требует чудовищных усилий на старте. Но когда он набрал обороты, его уже не так-то просто остановить. И, что самое главное, он продолжает вращаться, даже если убрать руку с рычага.
Я смотрел на утвержденный Каменским устав, на графики строительства, висевшие на стене штабной избы в Витебске, и понимал: маховик крутится. Инженерные роты грызут землю, Подольск плюется кабелем, интенданты, напуганные моим мандатом, везут медь и кислоту по графику.
Впервые за последние месяцы в этом бешеном ритме образовалась пауза. Брешь. Затишье перед весенней бурей.
— Николай, — я повернулся к Фёдорову, который сортировал копии приказов. — Скажи мне как художник художнику — ты рисовать умеешь?
Он удивленно поднял глаза (явно не зная цитаты от Остапа Бендера) от бумаг.
— В гимназии учился, Егор Андреевич. Черчению, в основном. А что? Схему новую набросать?
— Нет. Не схему. Нам нужно лицо, Коля. Помнишь, фельдмаршал говорил про жрецов? Про касту?
Я подошел к окну:
— Мне нужно, чтобы ты разработал эскизы формы для Телеграфного корпуса. Мундиры, петлицы, шевроны. Что-то строгое, но заметное. Чтобы любой вахмистр на заставе видел издалека: едет связь.
— Молнии? — неуверенно спросил Николай.
— Молнии, искры, стрелы — на твое усмотрение. Но чтобы выглядело внушительно. Черный с желтым, может быть? Или темно-зеленый с серебром? Займись этим. У тебя есть вкус к деталям.
— А вы? — он отложил перо. — Вы в штаб?
— А я, друг мой, в самоволку. Санкционированную самим собой и здравым смыслом.
Я потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки.
— Я еду домой, Коля. В Тулу. На пару недель, пока вы тут с генералами будете утрясать списки личного состава. Я не видел сына три месяца. Боюсь, он скоро начнет называть папой портрет на стене.
Николай улыбнулся — тепло, по-человечески.
— Езжайте, Егор Андреевич. Тут мы удержим. Фёдор за железом присмотрит, я за бумагами. Справимся.
* * *
Дорога заняла шесть дней. Шесть дней тряски, смены лошадей на почтовых станциях, ночевок в душных трактирах. Но чем ближе мы подъезжали к Туле, тем легче становилось на душе. Словно я сматывал невидимый кабель напряжения, который тянулся за мной от самой границы.
Тула встретила меня дымом оружейных заводов и звоном колоколов. Мой город. Теперь уже точно мой. Я знал здесь каждую улицу, каждый переулок, и, что греха таить, половина этого города работала на мои идеи.
Когда мы с Захаром въехали во двор особняка, сердце забилось так, как не билось даже при запуске первой паровой машины.
Фома, заходящий как раз в дом, аж руками взмахнул.
— Егор Андреевич! Радость то какая! Вернулись!
— Куда ж я денусь, конечно вернулся, — я спрыгнул в снег, разминая затекшие ноги.
