Катя поблагодарила и очень медленно положила трубку на место.
Не успокоилась. Вот ни капли. Наоборот.
Марина подошла к ней почти вплотную, готовая в любой момент подхватить подругу. Выглядела та плохонько, краше в гроб кладут. Это Марину сильно испугало, но она виду старалась не показывать.
— Ну что там?
Катя коротко качнула головой.
— Сказали, всё в порядке. На задании.
Она нахмурилась сильнее.
— Хотя Серёжа говорил, что сегодня уже дома будет…
Последние слова она произнесла почти шёпотом.
А потом лицо её вдруг исказилось от боли. Катя непроизвольно схватилась за низ живота и замерла.
— Кать?
— Подожди…
Она тяжело вдохнула, пережидая. Боль не сразу отпустила. Наоборот, накатила новой тянущей волной, от поясницы вперёд.
Марина придержала её за локоть.
— Что у тебя?
— Не знаю, — выдохнула Катя и тут же сама себе возразила, уже с явным испугом: — Нет… знаю. Кажется…
Ещё одна волна боли пришла сильнее первой.
Катя осела прямо на пол, не удержавшись на ногах.
— Святый боже, — вырвалось у Марины. — Катя!
Та посмотрела на неё снизу вверх потемневшими от боли и страха глазами.
— Что-то не так, — проговорила она сипло. — С малышом… Марин, что-то не так.
— Не говори глупостей, — затараторила Марина, сама уже бледная как снег. — Сейчас, сейчас, я врача позову. Всё будет хорошо.
Катя кусала губы, попыталась сесть ровнее, но тут же вздрогнула и прижала ладонь к животу.
— Рано… слишком рано… — выдохнула она. — Только не сейчас…
Марина нервно барабанила пальцами по стене, глянула на Катю с беспокойством и только тогда заметила, что подол её домашнего платья внизу потемнел.
У неё на секунду перехватило дыхание.
Наконец на звонок ответили, и Марина затараторила, почти крича:
— Алло! Медики! Быстро к нам… пожалуйста! У нас… у нас, кажется, рожают!.. Нет, не в срок… восьмой месяц. Да, срочно!
Катя сидела на полу, белая как мел, одной рукой держась за живот, другой — за ножку стула, будто это могло ей помочь. Она дышала часто, сбивчиво, и всё смотрела куда-то перед собой. Губы её шевелились, будто она что-то говорила. Марина положила трубку и присела возле неё, погладила по плечу, приговаривая:
— Сейчас приедут, моя хорошая. Сейчас помогут. Ты только держись.
Катя посмотрела на неё и слабо кивнула.
Глава 12
Я выругался сквозь зубы, когда разворот закончился.
Первое, что хотелось сделать, — вцепиться в ручку и увести машину силой туда, куда мне нужно. И это было бы ошибкой, потому что именно этого нельзя было делать в подобной ситуации.
Я сцепил зубы, силой воли погасил первый импульс. Сначала нужно понять, что именно у нас случилось.
— Скорость держу, — бросил я. — Управление тугое.
— Не дёргай, — сразу отозвался Гагарин. — Что по крену?
— Уводит влево… нет, уже вправо… чёрт! Есть запаздывание!
Машину снова качнуло, и в наушниках захрипело так, будто кто-то с силой провёл гвоздём по железу.
Я мельком глянул вверх и влево. В облачной рвани что-то ещё болталось рядом с нами, быстро отставая и уходя вниз. Светлая оболочка, смятая, уже не круглая, а изуродованная. Под ней темнел подвес. Значит, не померещилось. Мы действительно зацепили какую-то дрянь в воздухе.
— Кажется, это зонд, — процедил я сквозь зубы. — Видимо, зацепили подвес.
— Вижу, — коротко ответил Гагарин. — Сосредоточься на машине. Работай мягко. Без рывков.
Я инстинктивно кивнул, хотя вряд ли он увидел это.
Если мы зацепили подвес или стропу, а она прошлась по хвосту или по рулевым поверхностям, то самая большая опасность сейчас — погубить самолёт уже своими действиями.
Я удержал скорость и не стал тянуть нос наверх раньше времени. Это было неприятно психологически — земля-то снизу никуда не делась, а мозг всегда хочет сперва остановить падение.
Но если в такой момент резко взять на себя, а руль высоты повреждён или даёт кривой отклик, можно получить срыв потока на крыле. А дальше — штопор. А на той высоте мы просто его не вытянем. Времени не хватит.
— Связь? — коротко спросил Гагарин.
Я нажал передачу.
— Земля, борт… столкновение с воздушной помехой… возврат… проблемы с управлением…
В ответ послышались шипение и рваный обрывок слов.
— Дрянь, — сказал я.
— И чёрт с ней. Сами выйдем, — отрезал Гагарин. Потом добавил уже суше: — Не давай скорости упасть. Опустимся ниже — и сорвёт к чёртовой матери.
Он был прав. Высота таяла быстрее, чем хотелось бы.
— Вижу.
Облака вокруг давили со всех сторон. Снаружи ничего толком не видно.
Связь снова зашипела. Я нажал передачу:
— Земля, борт… — шипение съело половину фразы. — … помеха в воздухе… повреждение… просим возврат.
Ответ пришёл рваный, с помехами, почти неразборчивый. Но я понял главное: нас услышали не полностью, но возвращение приняли.
Я перевёл дыхание и понял, что пальцы уже не просто держат ручку, они буквально в неё вросли.
— Что по хвосту? — спросил я.
— Плохо вижу, — ответил Гагарин после короткой паузы. — Но что-то там болталось. Сейчас вроде ушло. Возможно, кусок подвеса или стропа.
— Значит, не показалось.
— Не показалось.
Самолёт снова дал лёгкий рывок. Уже слабее.
Это хорошо. Всё ещё плохо, но хотя бы хуже не стало.
— Задача одна, — проговорил Гагарин. — Дотянуть и посадить.
— Принял.
— Посадку будем делать длинную. Без выкрутасов. Если что-то по управлению ещё вылезет — уходить не станем, сядем с первого захода.
— Согласен.
Несколько секунд мы молчали, каждый занимаясь своим. Я вёл машину и одновременно с этим прислушивался к ней всем телом. Гагарин сзади контролировал обстановку и высоту.
В просвете между облаками я мельком снова увидел ту дрянь, с которой мы столкнулись. Она уже уходила вниз — смятая, кривая, будто её распотрошило. Шар или оболочка болталась отдельно, а ниже тащился тёмный груз.
— Вижу объект, — услышал я голос Гагарина спустя секунду после того, как сам увидел его. — Уходит вниз. Если повезёт, подберут.
— Хорошо бы, — ответил я.
На самом деле это было бы не просто хорошо. Это было бы чертовски важно. Потому что тогда наше сегодняшнее приключение перестанет быть мутной историей про плохую погоду и превратится в случай, который можно и нужно расследовать.
Но до этого ещё надо было дожить.
Самолёт повёл носом. Я тут же подхватил.
— По тангажу гуляет, — озвучил я.
— Триммируй понемногу. Не сразу.
Я дал поправку. Стало чуть лучше. Совсем чуть-чуть, но в нашей ситуации и это было роскошью.
К полосе мы выходили долго. Нам дали приоритет, а дальше уже всё зависело от того, сумеем ли мы довести машину до земли.
— Земля, борт… посадка с особенностями управления, — снова попытался передать я. На этот раз связь оказалась получше. — Повреждение после столкновения с воздушной помехой. Просим полосу и аварийные службы.
Теперь нас услышали чётче. Ответ пришёл сухой, быстрый, без лишней болтовни.
До полосы оставались считанные минуты, когда самолёт вдруг снова нехорошо качнуло. Не сильно, но достаточно, чтобы я ощутил, как по позвоночнику прошёл холодок.
— Что ещё? — тут же спросил Гагарин.
— Не знаю… — выдохнул я. — Будто отклик по рулю высоты плавает.
— Хуже?
— Пока нет. Но чище не стало.
Он помолчал долю секунды и принял решение:
— Тогда не тянем. Садимся как есть. Без выравнивания. Почувствуешь, что теряет отклик, — прижми и ставь.
— Принял.
Я уже видел полосу. Серую, мокрую на вид, слишком далёкую и вместе с этим слишком близкую.
На таких заходах время перестаёт ощущаться нормально. Всё делится не на минуты и секунды, а на отдельные действия: убрал, довернул, удержал, сдюжил.
— Чуть правее, — поправил Гагарин.
— Вижу.
— Не спеши.
— Не спешу.
