Скорость начала падать.
Ещё.
Ещё.
И только когда стало окончательно ясно, что мы не перевернёмся, не сорвёмся с полосы и не подпрыгнем снова в каком-нибудь последнем издевательском выверте, я понял, что всё — сели.
Живы.
Я выдохнул так резко, будто всё это время вообще не дышал.
— Земля, борт сел, — сказал Гагарин в эфир. Голос у него был хрипловатый, но в целом спокойный. — После столкновения с воздушной помехой. Требуем осмотр машины и аварийную группу.
На этот раз нам ответили быстро.
Нас довели до конца пробега, свернули с полосы и остановили на рулёжке в стороне. Велели не покидать машину до подхода специалистов. Аварийная команда уже выдвинулась. За ними подтягивались технари и кто-то из начальства по лётной части.
Я выключал всё почти машинально. Руки работали, а мозг только сейчас догнал, что всё прошло, что всё позади.
Когда открыли фонарь и в кабину ворвался сырой воздух, мне захотелось поскорее выбраться, просто сесть на бетон и никуда больше не двигаться.
Но, разумеется, никто нам такой возможности не дал.
Выбирались мы сами, без посторонней помощи. На земле ноги сразу налились свинцом. Я отошёл от самолёта на пару шагов и обернулся.
Теперь следы были хорошо видны. По правой стороне, ближе к хвостовому оперению, тянулась рваная протяжка. Краску содрало. А ближе к кромке за что-то всё ещё цеплялся обрывок то ли стропы, то ли тонкий трос.
— Покурить бы сейчас, — бросил я хрипло, отворачиваясь от самолёта.
Гагарин удивлённо посмотрел на меня и даже бровь чуть поднял.
— Ты ж не куришь.
Я кивнул.
— Не курю. И запаха не терплю. Но сейчас остро захотелось.
Он хмыкнул.
— Понимаю.
Постояли молча.
Потом посмотрели друг на друга и вдруг оба нервно рассмеялись. Напряжение выходило из нас вот таким образом. Смех был неуместным и быстро сошёл на нет, но после него стало легче дышать.
Гагарин посерьёзнел.
— А ведь ты был прав.
Он кивнул на самолёт.
— С самого начала чуял, что что-то не так.
Я пожал плечами.
— Повезло, что обошлось всё.
— Это было не везение, — отрезал он и покачал головой. — Ты первым увидел помеху. Верно оценил ситуацию, правильно среагировал. Так что не скромничай.
Я отвёл взгляд.
— Что это, по-твоему? — перевёл я тему.
— Похоже на метеозонд. Или на что-то очень похожее. Шар, подвес, стропа. Но слишком уж удачно он у нас на пути оказался.
Он помолчал секунду, потом сказал тише:
— И мне показалось, что нас хотели уронить.
Я кивнул.
— Очень похоже на то.
— Ну, теперь разберутся, — уверенно проговорил он. — Мы живы. Машина цела. Следы есть. Если ещё и ту дрянь найдут на земле, совсем хорошо будет.
Я провёл ладонью по лицу.
— Чёрт бы их побрал.
— Кого? — посмотрел на меня Гагарин.
— Всех причастных, — ответил я, пожав плечами.
Дальше нас повели по обычному, необходимому после такого случая маршруту. Сначала был короткий опрос прямо на месте. Спрашивали, кто что видел, в какой момент заметили помеху, как вела себя машина после контакта, что было со связью.
Потом нас утащили медики. Проверили давление, пульс, зрачки и общее состояние.
После медиков мы отправились на разбор уже в помещении. Опрашивали нас по отдельности друг от друга, без техников и начальства. В общем, делали всё по уму. В таких случаях нужно сначала собрать сырые показания, пока память ещё свежа и не изменилась под влиянием чужих слов.
Потом был ещё один осмотр машины. Её наверняка обступили специалисты, сфотографировали повреждения, кто-то из техников, должно быть, полез к хвосту. Меня туда, разумеется, не пустили. Там теперь начиналась не наша, а их работа. Но сам регламент я знал.
После этого стало ясно, что сегодня нас уже никуда больше не погонят, потому что вылет сорван, а машина повреждена.
Случай нештатный, значит, дальше нас ждут доклады, оформление и отправка домой.
К тому моменту, когда мы наконец оказались в Звёздном, я чувствовал себя так, будто меня перемололи и выплюнули. Уж лучше целый день тренировки, чем пару часов возни с бумагами.
В административном корпусе пришлось задержаться ещё раз. Написать объяснение. Подтвердить предварительные показания. Пройтись десятым кругом по хронологии. Нудно, но необходимо.
Всё это время я понимал, что с Ершовым нужно поговорить обязательно. И как можно скорее. Рассказать всё, что видел сам, и выяснить, что удалось узнать ему.
Но всё это — потом.
Сейчас у нас наконец-то наступили обещанные выходные. Хоть и через такую задницу, но наступили. Я шёл к выходу и думал только о доме. Вот сейчас приду, обниму Катю, вдохну её запах, положу руку на её живот и впервые за долгое время выдохну.
Соскучился по ним страшно.
Настроение резко улучшилось от представленной картины. Наверное, поэтому, когда я вышел из административного корпуса и в меня буквально врезался Коля, я сначала только усмехнулся и машинально придержал его за плечо, чтобы он меня не снёс окончательно.
— Оу, оу, не гони коней. Куда мчишь?
Другу я был рад. После всего случившегося вообще хотелось всё время улыбаться и дышать полной грудью. Потому что жизнь продолжается.
Но потом я увидел его глаза, и улыбка сползла с моего лица.
Он был бледный, запыхавшийся и весь какой-то взъерошенный. Коля волнуется? Это что-то новое. Он мог балагурить, много шутить, быть громким. Но волнующимся я его ещё не видел.
— Случилось чего? — спросил я с подозрением.
— Серёга… — выдохнул он. — Катя… Они с Мариной сидели, потом…
Мне кажется, я мигом весь будто бы окаменел. В груди заворочалось неприятное чувство, как тогда, перед полётом. Я шагнул к Коле так резко, что он осёкся на полуслове.
— Где она?
Коля дёрнул подбородком себе за спину.
— В родильном отделении. Там…
Дальше я уже не слушал. Отодвинул его с дороги и побежал.
Кажется, Коля что-то крикнул мне вслед, но я не расслышал. Все слова сейчас не имели для меня никакого значения. Волновало меня только одно: что с моей семьёй?
Глава 13
Москва.
Комплекс зданий на 1-й Останкинской улице.
ЕККП. Март 1968 года.
Александр Арнольдович Ершов вошёл в кабинет Керимова последним.
У дверей он на секунду притормозил и бегло окинул помещение взглядом. За окнами сгустились сумерки, и люди, которые собрались сегодня на совещании, выглядели слегка на взводе из-за этого. В кабинете было жарко, можно сказать, душно, что, естественно, не прибавляло настроения собравшимся.
Ершов, понимая причину их недовольства, усмехнулся про себя и прошёл к своему месту. Откинув полы своего плаща, он сел за стол и положил перед собой папку с докладом.
Сам Керим Аббас-Алиевич сидел во главе длинного стола и, сцепив пальцы, молча смотрел на своих подчинённых. По правую руку от него сидел Королёв, рядом с ним — Василий Игнатьевич Громов. Чуть дальше расположились двое представителей разных КБ и один из людей, отвечавших за баллистику и график работ по лунному направлению.
Наконец разговоры смолкли, и все повернули головы к Ершову, который ответил на вопросительные взгляды полуулыбкой.
— Докладывайте, — коротко сказал Керимов.
Ершов встал и раскрыл папку. Вид у него был усталый, но смотрел он по своему обыкновению цепко. Отчего некоторые из присутствующих поёжились. Им уже доводилось на себе ощутить, насколько дотошным бывает этот человек.
Кашлянув, Ершов глянул на записи перед собой, но читать не стал и сразу перешёл к сути:
— Факт попытки вредительства установлен, — произнёс он ровным тоном. — По итогам первичной проверки и последующих мероприятий был задержан ряд лиц, в том числе занимающих достаточно высокое положение. Имена я сейчас называть не буду, они будут представлены в письменном виде. На это есть ряд причин. Основная из них — то, что работа ещё не завершена. Нам потребуется некоторое время, чтобы убедиться, причастны те или иные лица к преступному сговору или нет. А лишняя шумиха может навредить расследованию.
