Как бы там ни было, наши на этот раз не захотели отсиживаться молча, пока конкуренты формируют повестку. Поэтому наверху решили, что и нам пора выходить из тени, чтобы ответить США той же монетой.
Точную дату в открытую называть не собирались, как я понял. По крайней мере, пока. Но само обещание должно было прозвучать чётко и понятно: советский пилотируемый полёт к Луне состоится. И состоится скоро.
Но и это ещё не всё. Дальше нам рассказали о некоторых переменах, которые в большей степени затронут наш экипаж и в меньшей — дублёров. И от всего сказанного мне становилось ещё «веселее», стоило только представить всё то, что ждёт нас впереди.
Было решено пустить в ЕККП журналистов. Конечно же, их число будет ограничено и все они будут из числа проверенных. Шастать где попало они тоже не будут, все их визиты пройдут под контролем. Задавать лишние вопросы кому попало они тоже не имеют права. Всё строго регламентировано. И тем не менее для советского общества это внушительный шаг в сторону открытости.
Для газет собрались сделать официальные фотографии экипажа на фоне флага и специально оборудованной площадки, которая имитирует поверхность Луны. Параллельно с этим «Мосфильм» должен будет начать собирать материал для будущего фильма о лунной экспедиции. То есть нам придётся помимо тренировок, интервью и посещений всякого рода мероприятий консультировать ещё и актёров, которые впоследствии будут нас играть.
Вот на этом моменте я мысленно выругался. Глянул на Гагарина и понял по его лицу, что отчасти он разделяет мои чувства. Да, он привычен к интервью, мероприятиям и вниманию общественности в целом. Но мы с ним за период подготовки много общались, и он не раз говорил, что устал немного от этого, хочет летать и заниматься любимым делом. А тут это…
Что ж, партия сказала надо — комсомол ответил есть.
В принципе я понимал необходимость таких действий, несмотря на то, что конкретно нам работы сильно прибавится. Это не только работа с населением страны, но и политика. К тому же от идеи прямого включения с Луны никто не отказался. Полагаю, руководство страны хочет привлечь внимание не только местной прессы, которую собрать будет не так уж сложно даже за час до события, но и заграничной.
Но что-то мне подсказывало, что помимо вполне очевидных причин было ещё что-то, менее очевидное. Поэтому после совещания я пошёл искать Ершова. Кто, как не он, может быть в курсе нюансов такого рода? Отец и Сергей Павлович, возможно. Но не факт.
Александр Арнольдович стоял в коридоре у окна, курил и смотрел на двор так, будто там происходило что-то куда более интересное, чем только что закончившееся совещание. На самом деле это означало, что он кого-то ждал. И, судя по его реакции, когда я подошёл, этим кем-то был я.
— Это всё, конечно, очень неожиданно, — сказал я, остановившись рядом. — Но что-то мне подсказывает, что где-то здесь зарыта собака, которая пованивает.
Он покосился на меня и усмехнулся.
— А ты, я смотрю, не разучился быстро соображать.
— Это закономерный вывод, — пожал я плечами, — если хоть немного в курсе событий.
Ершов докурил, затушил окурок в тяжёлой стеклянной пепельнице и только после этого ответил:
— Не всё так просто. Ты прав. Нам нужно, чтобы кое-кто снова зашевелился.
— Заговорщики?
— Они самые.
Сказано это было сухо, но я давно уже не обманывался показной безэмоциональностью Ершова. По нему фильм снять можно с названием «50 оттенков сухости Ершова», господи прости за двусмысленность. Надо будет, кстати, деятелям из «Мосфильма» подкинуть идейку. Чую, у бывшего капитана КГБ достаточно интересная жизнь, чтобы снять по её мотивам не одну картину.
Но я отвлёкся. То, что заговорщики ушли в тень, беспокоило Ершова. Полагаю, он ощущал это как затишье перед бурей. И я был с ним солидарен в этих ощущениях.
В последнее время мы с ним перестали играть в осторожные недомолвки, когда речь заходила о действительно важных вещах, поэтому он продолжил:
— После истории с неудавшимся крушением вашего самолёта и кое-чего ещё они залегли на дно. Сидят тихо и не отсвечивают. А нам нужно, чтобы они решили, будто времени осталось мало и пора действовать. Иначе можем упустить момент. Как ты понимаешь, последствия могут быть непредсказуемыми и очень болезненными для страны.
Я помолчал, глядя в окно. Потом сказал:
— Тогда с интервью нужно немного повременить. Выпустить их ближе к старту. Ну или назвать не ту дату старта.
— Предлагаешь соврать на весь мир?
Ершов встретился со мной взглядом, хмыкнул и снова потянулся к пачке.
— Ну да, о чём это я?..
— Считаю, второй вариант будет более выигрышным. Если США не блефуют и они действительно оправились после аварии быстрее, чем предполагалось, то их цель — конец июня — середина июля. Они об этом заявляли ранее. Если мы назовём срок более поздний, это даст ложное ощущение победы. А человек, который уверен в своей победе, становится менее осторожен.
Пока говорил, вспомнил десятки видеороликов со спортсменами, которые расслаблялись на финише и их обгоняли конкуренты буквально за шаг до заветной ленточки.
— Либо они всё же блефуют и проделали тот же трюк, который мы сейчас обсуждаем. Чтобы мы начали спешить и допускать ошибки.
Ершов чуть склонил голову набок.
— Но нам нужен обратный эффект. Нужно, чтобы они действовали, а не продолжали сидеть тихо и молча наблюдать за развитием событий.
— О, думаю, они и так будут действовать. Более того, я уверен, что нам подложат свинью в самое ближайшее время. Только не знаю, каким образом. Навредить технике и сорвать сам запуск? Возможно, но это сложно, так как у нас к охране сейчас относятся серьёзнее, чем когда бы то ни было. Думаю, зайдут с другой стороны, менее очевидной и непредсказуемой.
Ершов кивнул. Видимо, я озвучил его же мысли.
— Думаешь, удар нанесут по вам? Очередное покушение?
Я покачал головой.
— Нет, Александр Арнольдович. Это вряд ли. Они пытались, но промахнулись. Знают, что за нами приглядывают.
Он внимательно посмотрел на меня.
— У тебя основания есть, или ты сейчас красивую теорию строишь?
Немного подумав, я ответил:
— Думаю, есть. Помните один из последних семинаров, на котором я выступал? Ой, прошу вас, не нужно делать удивлённое лицо. Я знаю, что вы за мной приглядываете с тех самых пор, как я поступил в ДОСААФ. Так вот, тогда шептались, что семинар посетят люди из очень высоких кабинетов. Имён я не знаю, сразу говорю. Но думаю, вы и без этого понимаете, о ком я.
— Понимаю. Мы их проверили. Ничего подозрительного не обнаружили. Репутация у них отличная. Похоже, это личная неприязнь. И, судя по всему, — он покосился на меня и прищурился, — взаимная.
— Возможно, — не стал отпираться я. — В конце концов, я космонавт, а не сыскарь. Но я бы всё равно проследил за ними.
Ершов прищурился и задумчиво посмотрел в окно. Это обычно означало, что он начал обдумывать информацию и разговор на этом окончен.
— Ладно, — сказал он. — Посмотрим, что можно будет с этим сделать.
На этот раз он усмехнулся уже открыто.
— Иди работай, товарищ Громов. Пока тебя не нагнали журналисты.
Я кисло поморщился и, попрощавшись, ушёл. А журналисты меня всё же настигли. И не раз.
Весна в этом году была ранняя и бурная. Солнце щедро делилось своим теплом, и буквально за несколько дней Звёздный поплыл, закапал, зашуршал, а на деревьях вскоре показалась первая молодая зелень.
С «Мосфильма» к нам прислали не абы кого, а Даниила Храбровицкого, который в это время был на волне популярности. Говорил он спокойно, не напирал, слушал вдумчиво, вникал в самую суть и не пытался всех вокруг немедленно превратить в персонажей. За это ему отдельное спасибо.
— Мне не нужна одна лишь красивая картинка, — сказал он нам при первом знакомстве. — Её и без нас наснимают. Нам нужна правда. В пределах того, что нам разрешат показать, конечно.
