После этого он больше наблюдал за нашей работой и лишь изредка задавал уточняющие вопросы. Да и те были больше неожиданными, чем касались какого-то определённого тренажёра или набившего оскомину: не страшно ли вам лететь на Луну?
В общем, к моему неожиданному удовольствию и тихой радости с ним было довольно легко работать. Чего не скажешь о журналистах и фотографах, которые терзали нас на всю катушку, как только мы попадали в их загребущие лапки.
Первая фотосъёмка для газет по ощущениям была более изматывающей, чем центрифуга. Я ещё с прошлой жизни не любил вот это вот всё: вспышки фотокамер, повторяющиеся вопросы по десятому кругу, бесконечные «встаньте так, улыбнитесь эдак».
Вот и тогда нас заперли в одном из залов ЕККП, где заранее натянули нейтральный задник с флагом, развесили свет и поставили рядом пару узнаваемых космических атрибутов, чтобы любой читатель потом понял, что речь идёт не о шахматном турнире и не о съезде геологов.
Фотографов было несколько. Все, как водится, знали, что именно нам нужно делать.
— Чуть левее, — командовал один.
— Не так строго, — говорил второй.
— Теперь, наоборот, строже, — вносил свою лепту первый.
— Смотрите не в объектив, а поверх него.
— Товарищ Громов, подбородок чуть выше.
— Нет, не настолько.
Рядом щёлкали затворы, кто-то менял лампы, кто-то подсовывал нам шлем, чтобы подержать «для кадра».
И всё в таком духе. К концу съёмки хотелось рычать и умчаться на Луну прям так, пешком. Но приходилось терпеливо выполнять команды и улыбаться. Ну или не улыбаться. Работа есть работа.
Где-то спустя неделю нас собрали в ЕККП, где мы дали первое интервью для телевидения. Вопросы были предсказуемы до обидного: что вы чувствуете перед полётом? Не страшно ли вам? О чём думает советский человек на пороге такого события? Что вы скажете молодёжи? Как относятся к этому ваши близкие?
Эти вопросы я слышал к этому моменту уже много раз, но всё равно отвечал, как в первый раз, сохраняя осторожность. Скажешь что-то лишнее — и газетчики тут же перевернут твои слова и придадут им совершенно иной смысл. Знаем, плавали, и подобного сценария хотелось избежать.
— Ощущения перед полётом? — переспросил я одного особенно бойкого журналиста. — Обычные рабочие. Мы не на прогулку собираемся.
Он немного растерялся, но быстро взял себя в руки.
— И всё же?
— И всё же я в первую очередь думаю о том, чтобы сделать свою работу как следует.
К счастью, этот ответ всех устроил, и от меня отстали, переключив внимание на Юрия Алексеевича, который был более благодушно настроен к журналистам. Да и командир экипажа он.
Храбровицкий в это время стоял чуть в стороне и смотрел, как мы даём интервью. С вопросом он подошёл позже, когда журналистов от нас аккуратно оттеснили.
— Можно один неофициальный вопрос? — спросил он.
— Попробуйте.
— Как думаете, что сложнее: полететь на Луну или остаться здесь и ждать вашего возвращения?
Интересный вопрос, не похожий на все прочие. Да, он спросил, скорее всего, тоже о близких, но сама формулировка мне понравилась. Сначала хотел ответить дежурно. Потом передумал.
— Думаю, это одинаково непросто. Всё зависит от человека. Если говорить только за себя, то мне гораздо проще рисковать собой, чем кем-то. Особенно когда нет возможности повлиять на благополучный исход. Поэтому я занимаюсь тем, чем занимаюсь.
Он кивнул, будто именно это и хотел услышать, и больше ничего не спросил.
К июню фото и видео ушли в редакции, а вскоре появились первые публикации. Люди в ЕККП и на улице стали чаще задерживать на нас взгляд. Моя жизнь в очередной раз совершила кульбит и резко изменилась с приходом популярности. При этом сама работа никуда не делась.
К началу июля жизнь как будто выровнялась.
Работа шла. Пресса крутилась где-то на периферии. Храбровицкий время от времени появлялся, смотрел, слушал, что-то записывал. Ершова тоже не было видно, значит, он занят делом.
Дома Катя научилась безошибочно угадывать, когда меня лучше не трогать с порога, а когда можно сразу вручить мне Димку на руки, понимая, что это будет лучшим лекарством после тяжёлого дня.
Ещё одним приятным и неожиданным сюрпризом июля стал звонок Кольцова, с которым мы не общались, наверное, месяца три из-за моей большой загруженности. После выпуска из Качи я поддерживал с парнями связь: когда письмами обменивались, когда созванивались. Но вот вырваться к ним я не мог. Собственно, как и они ко мне.
Я только пришёл домой, поэтому трубку снял сам. Зашипело, затрещало, и кто-то на заднем плане громко сказал: «Дай сюда, ирод!» Я улыбнулся, узнав голос.
— Громов? — Кольцов наконец отвоевал трубку у Зотова. — Жук ты, Громов! Ты чего не сказал, что на Луну собрался? А ещё другом зовёшься.
— Вообще-то я с самого первого дня нашего знакомства говорил, что в космос полечу, в том числе и на Луну, — ответил я с улыбкой. — Рад слышать тебя. Как поживаешь?
— Тю-ю, — протянул он. — То когда было? Да и ты так шутишь, что непонятно, где серьёзно, а где нет. Я нормально поживаю. И не только я. Тут, между прочим, полкомнаты возле телефона собрались. Все хотят убедиться, что ты не зазвездился после всех этих газет и передач.
— Пусть будут спокойны. К звёздам я ещё не полетел. Вот слетаю, тогда поговорим о звёздах.
На заднем плане кто-то что-то заорал, потом послышалась возня, ещё один голос рявкнул, чтобы Кольцов не жадничал, потом все дружно рассмеялись.
И я вместе с ними.
— Передают тебе привет, — сказал Кольцов уже чуть тише. — От всех наших. Даже от тех, кто тебя раньше терпеть не мог. Теперь, видишь ли, гордятся, будто сами тебя в Каче на крыло ставили.
— Передай им, что без них я бы точно не справился.
— Угу, обязательно.
Мы поговорили недолго, но после этого разговора у меня на душе стало заметно светлей. Есть вещи, которые возвращают человеку силы, даже если они продлятся всего минуту. Старый товарищеский гвалт в телефонной трубке — одна из них.
Положив трубку после завершения разговора, я сделал несколько шагов в направлении комнаты, как телефон снова зазвонил.
— Да что ж такое, — буркнул я себе под нос и вернулся к аппарату. — Смольный на проводе, — проговорил я, взяв трубку.
— Ты дома? — прозвучал вопрос.
Звонил отец, и то, как он говорил, заставило меня подобраться и немного напрячься. Что-то в его голосе звучало не так, как обычно. От его тона повеяло проблемами.
— Да, — откинув шутовство, проговорил я.
— Хорошо. Слушай внимательно. У нас возникла одна проблема. Серьёзная.
— Отец, что случилось?
Пауза в трубке была короткой и очень не понравилась мне.
— Не по телефону. Приезжай в ЕККП, здесь всё и узнаешь. Остальные уже должны были выехать сюда. Вызывают всех членов экипажа. Собирайся. И не тяни.
Медленно положив трубку, посмотрел на Катю, которая стояла в дверях кухни и держала в руках стакан со следами муки, затем снова на телефон.
— Серёжа, случилось что-то? — спросила она тихо.
Я посмотрел на неё, потом на приоткрытую дверь комнаты, откуда доносилось сонное детское сопение, и только после этого ответил:
— Похоже, да. Извини, но пельмени попробую позже. Сейчас мне нужно в Москву.
Катя ничего не ответила. Она уже привыкла к внезапно меняющимся планам. Я же вышел из квартиры и почти бегом спустился по лестнице. В голове рождались догадки одна за другой: что-то с ракетой? С техникой? Сергей Павлович, здоровье которого в последнее время всё чаще подводило? Или ещё что?
С этими мыслями я и добрался до места, где мы обычно встречались с Гагариным и Волыновым, если нас срочно вызывали в Москву.
— Привет, — я подошёл к ним и пожал по очереди руки. Выглядел Юрий Алексеевич мрачнее тучи. — Есть какие-то подробности? — спросил я у него, и он кивнул.
— Деталей не знаю, но мне намекнули, что есть вероятность, что нас отстранят от полёта. Поехали, — проговорил он, кивнув на машину.
