— Эй, человек! Полтяшку до Милютинского!
— Тпрруу, залетная! — резко осадил конягу Яков. — Маловато будет, товарищ!
Вошел в образ, паразит!
— Бога побойся! — проворчал я, пристраивая баул с телефоном на узенькое днище пролетки. — Тут рукой подать.
— Он готов! — не сказал, а скорее выдохнул в ответ Блюмкин.
Невообразимо удачливый сукин сын! Яков ждал взрыва неподалеку, на занятом под автобазу дворе четвертого дома, с предельно простой, но так же и опасной задачей — добить генсека, если он вдруг уцелеет. Второго шанса не будет… да теперь и не надо. И хорошо, даже прекрасно — план «А» ощутимо повышает наши шансы на выживание. Сейчас дело за малым — нужно оказаться на как можно большем расстоянии от эпицентра событий.
Последняя мысль пришла не только в мою голову:
— Но, но! Пошел, Сивый! Пошел! — размашисто хлестнул поводьями по лошадиной спине величайший террорист эпохи.
9. Боливар не выдержит двоих
Все еще 1 июля 1930, Москва (день рождения нового мира)
Редкие подмосковные перелески трепыхаются голодными советскими воронами. Под колесами хрустит пыльный гравий. Мы успели; охрана подгнивших шлагбаумов старых городских границ интересовалась лишь селянами-мешочниками, никто не пытался держать и непущать всех подряд «до тройной проверки, согласно чрезвычайному приказу». Неудивительно — на окраинах Москвы нет ни телефонов, ни даже электричества. Милиция и чекисты обходятся посыльными, наш пущенный в короткую рысь коняшка обошел их без малейшего труда.
Как утопили в бездонной болотине мешок с ненужным барахлом и полевым телефоном — мои нервы отпустило. Накатила спокойная усталость, та самая, что обычно случается после хорошо выполненной работы. Блюмкину же, совсем наоборот, будто демоны мировой революции подкинули ядреного марафета, из сосредоточенного и собранного террориста он скатился в образ хвастливого подростка. Размахивает на облучке картузом как знаменем, декларирует громко, с выражением:
Дней бык пег.
Медленна лет арба.
Наш бог бег.
Сердце наш барабан. [1815]
Пусть его, лишь бы хвастаться не начал… накаркал!
Яков развернулся боком, свесил одну ногу внутрь пролетки и, состроив на лице упрямую мину, разразился неожиданно длинной жалобой:
— Снова, я снова сбежал с акта! [1816] Ах, как Борис меня стыдил в двадцать пятом за малодушие с чертовым Мирбахом! Обидел он меня тогда, сволочь, так обидел страшно! Все еще его ненавижу! Но вот сейчас думаю, быть может, он прав? Ведь честно сдайся я тогда, а затем выступи на процессе открыто, плечом к плечу со всей нашей партией, все, все бы в мире совсем по другому вышло! Мы бы подготовились и поднялись против Ленина сразу, дружно, вместе, и Попов с Александровичем, и Саблин, и даже чертов Вацетис! [1817] И знаешь, Лешка, что думаю? Может я сейчас ошибаюсь, еще хуже чем тогда? Давай мы с тобой рванем в Самарканд, пробьемся к Марии Александровне? Прямо вот так с ходу, пока большевики власть примутся рвать промеж друг-дружки?
— Постой, постой, что за Борис? — я попытался остановить поток незнакомых имен. — Мария Александровна, она актриса, да? Ну та, которая Зарэ играла?
— Савенков, кто же еще! — рассмеялся моей недогадливости Блюмкин. — И товарищ Спиридонова!
Да они тут что, все с ума посходили? Носятся с террористом-романистом, как с писанной торбой! Вдобавок Спиридонова, что-то я про нее читал… кажется, она чуть было не стала председателем первого и последнего в России Учредительного собрания. Авторитетная фигура, и все еще не расстреляна большевиками? Но тогда при чем тут Мирбах и сам Блюмкин? [1818]
— У нас же есть план, сколько времени его утрясали, — осадил я опьяненного успехом партнера. — Переждем первый шмон и спокойно поедем с новыми документами на юг, в твою родную Одессу. А там уж по обстоятельствам. Да ты сам же вчера говорил, что все готово!
— Вот хороший ты человек, — скривился Яков в ответ. — Жаль, ничего не понимаешь в коммунизме!
— Но почему же? — опешил я.
— Эх, Лешка, ведь пожалеешь, да поздно будет!
Махнул рукой, как отрубил, затем резко развернулся к брошенным было поводьям, то есть спиной ко мне. Вытащил откуда-то краюху, жадно вцепился в нее зубами, нет чтоб горячего дождаться. Обиделся, теперь будет молчать до самых Кузьминок. И слава третьему интернационалу! После гибели товарища Сталина без блюмкинских метаний есть о чем подумать.
Старый, хорошо известный мне мир умер; новый родился. Будет ли он лучше?
Раскольниковские прибабахи в стиле «тварь ли я дрожащая или право имею» — жалкий детский лепет против моего кошмара, моего бремени, моего долга. На фоне судеб сотен миллионов пасуют нормальные человеческие чувства. Как в их отсутствии не сделать «один маленький шаг для человека» — принять живых людей за статистику? Дальше все просто, миллион — расстрелять, два — отправить по лагерям, три — уморить голодом. Чепуха, не стоящая упоминания перед лицом сотен лет мировой истории. Тем более, если приглядеться «с особым цинизмом», вокруг все такие. Обносят аккуратным забором бараки Освенцимов, месяцами насилуют и режут мирных жителей Нанкинов, по науке ровняют с землей Дрездены, жгут Хиросимы в пламени новоизобретенного атомного распада.
«Я же все-таки человек, и все животное мне не чуждо», — так, кажется, говорил дон Румата у Стругацких? Придушив чувства, он с прогрессорской снисходительностью терпел Арканарские мерзости, выискивал в навозе смысл и логику, заботился о долгосрочных последствиях. Но после гибели любимой вся шелуха слетела — к чести создателей мира Полудня, их герой оказался живее многих реально живых. «Подобрал мечи, медленно спустился по лестнице»… после Соловков я достаточно «ждал в прихожей, когда упадет дверь».
Осталось оценить результат.
Как пойдет дело социалистических репрессий в новом мире? Ни один супермозг не посчитает всех последствий моего вмешательства. Однако я хорошо помню разноцветные столбики изувеченных судеб на диаграмме из учебника. Первые десять лет, с приснопамятного 1919-го до кризисного 1929-го, они более-менее укладываются в уровень нормального средневекового зверства — для оккупированной вражеской территории. В натуральных, нормированных к году показателях это означает не более тридцати-пятидесяти тысяч сосланных за болтовню и происхождение, не по великой злобе, а для острастки. К ним нужно добавить «всего лишь» несколько сотен приговоренных к расстрелу за реальную борьбу против коммунистов.
Кажется еще немного, максимум годиков эдак пяток, и новая власть окончательно успокоится, сольется в бравурном экстазе с изнасилованной октябрьским переворотом страной. Выцветут синяки гражданской войны, зарубцуются раны. Вчерашние враги вернутся из тайги и займут достойное место в новом обществе. Сакральные слова Василия Шульгина «все как раньше, только хуже» незаметно обратятся в обывательские «все как раньше, как всегда».
Однако не напрасно 1929-й назван «годом великого перелома». За бряцающей медью фанфар формулировкой стоит революция, причем не любимое большевиками слово, а совершенно реальная трансформация государственного масштаба. Застенчивые к советскому периоду историки будущей России замаскировали ее под никчемную реформу кредитной системы: «весной 1930-го введено прямое автоматическое финансирование Госбанком плановых заданий». [1819]
Вроде пустяк, формальная бумажка, правительство выпускает такие сотнями каждый год. Ни черта не шарящий в деньгах Рыков все еще продолжает твердить в печати про советский госкапитализм. [1820] Победивший гиперинфляцию нарком финансов Сокольников отправлен в почетную ссылку — послом в Великобританию. Никому во всем ЦК ВКП(б) нет дела до «пустяков». И только на днях до меня внезапно дошло — вот она, та самая точка бифуркации, в которой госкапитализм кончился, вместо него начался печально знаменитый социализм. То есть на смену перекошенной в угоду госмонополии, но абсолютно тривиальной по мировым меркам финансовой системе пришел упрощенный эрзац — оригинальная и неповторимая советская экономическая модель. Дорога в один конец, настоящее анизотропное шоссе, по котором СССР шел в моей истории аж до самого своего коллапса в 1988 году.
