Выбор сделан, выбора больше нет. Настоящие, совсем недавно свободно конвертируемые в Берлине и Париже золотые червонцы превращены в расчетные единицы, они же безналичные рубли, тупо генерируемые системой прямо на уровне районных филиалов госбанков. Последние низведены до состояния общественных органов, контролирующих организованное движение материальных ценностей. Денежный оборот разделился на два независимых друг от друга контура. Наличный оборот физлиц отделен крепким забором нормативных актов от средств любых предприятий.
Как это выглядит на практике?
Государственный товар как поступает в торговую сеть, так и реализуется покупателям исключительно по фиксированным ценам. Вся наличная выручка до последней копейки сдается в госбанк, то есть магазин… этими деньгами попросту не распоряжается. С другой стороны, зарплата на любой фабрике или совхозе выдается сотрудникам не из расчета прибыли или желания директора, а только по установленным государственным нормативам. Все остальные способы носят отчетливый криминальный оттенок; то есть используются руководством на свой страх и риск.
По-старинке могут существовать лишь самые примитивные структуры — артели старателей и рыбаков, кустари, да мелкие, замкнутые на частников сервисы типа чистки обуви и штопки одежды. Все остальные, чуть более сложные НЭПовские частные, крестьянские и кооперативные производства тупо лишены права распоряжаться собственными деньгами. Ни что-то купить, ни что-то продать, ни заплатить зарплату они самостоятельно не могут; ресурсы под госпланом, наличные деньги под госбанком. Вчерашние артельщики даже назначить директора не могут без согласования с райкомом или горкомом. То есть де-факто — они уже национализированы. Де-юре грабительскую реформу завершат при Хрущеве.
Таким образом мое первое «нет», то что про молох коллективизации, с треском провалилось. Запущенный в Советской республике процесс уничтожения крестьян оказался никаким не живодерским вывертом товарища Сталина, и тем более, не политической уступкой левым троцкистам. Напротив, в его основе лежит простая и циничная цель — загнать сельское хозяйство в рамки безналичных расчетов и ресурсного регулирования. Грубо, цинично, но выбранная экономическая модель попросту не оставляет свободы маневра. Или крупные, насквозь контролируемые сельхозпредприятия, или денежное обращение страны рухнет в гиперинфляцию из-за «продуктовой» дыры между безналичными и наличными деньгами.
Дальше логика событий еще проще. Скрытая от будущих поколений революция 1930 года породит не менее скрытую гражданскую войну; по самую оттепель 1934-го чекисты будут отправлять в лагеря более чем по две сотни тысяч человек в год, расстреляют — многие тысячи. Погибнут несчитанными депортированные в голое зимнее поле крестьяне. Бесчеловечно, безумно расточительно к человеческому ресурсу… коммунисты иначе не умеют.
Вмешаться бы мне пораньше, в том самом декабре 1926-го! Ведь мог, мог черт возьми! Но из-за собственной глупости не сумел. Теперь… едва ли убийство генсека развернет вспять экономическую реформу. Приходится надеяться на куда более скромный результат — без демографических потерь пройти мимо безумной мясорубки Большого террора.
Шансы есть. Многоопытный Троцкий пытался подобрать исторические аналогии, в конце концов остановился на декабрьском перевороте Луи Наполеона. Я напирал в сравнениях на «Ночь длинных ножей». Однако как разгром немецких штурмовиков в 1934-ом, так и снос французской республики в 1851-ом, обошлись своим нациям как минимум на три-четыре порядка дешевле.
То есть несмотря на двухмесячный мозговой штурм, нам с бывшим наркомвоенмором ни так и не удалось найти смысл или логику в кошмаре 37-го. Следовательно, в данном процессе напрочь отсутствует исторический детерминизм. Зато невооруженным глазом заметен переизбыток кровавого психиатрического субъективизма, согласно которому Сталин со товарищи за четыре года, с 1935-го по 1938-ой, сослали два с лишним миллиона сограждан на смертельные десяти-двадцатилетние сроки, а еще миллион — подвели под вышку. Говоря другими словами, довели уровень зверства в стране буквально до геноцида.
Блюмкин оборвал мою мысль на самом интересном месте:
— А мне бы только-о любви немножечко-о, да десятка два-а папирос!
Ну вот, добрались до дома. Поскорее бы смыть дорожную пыль, дождаться Сашу, и с чистой совестью за стол!
Вот только с чистой ли на самом деле?!
От неожиданной мысли у меня потемнело в глазах:
— Яша, а ты не заметил случайно… мы точно-точно никого кроме генсека осколками не зацепили?!
— Черт его разберет, — Блюмкин даже не повернул головы. — Не поглядел.
— Бл…ь!!!
— Все нормально, не переживай.
— Ну я же специально тебя просил!
— Послушай, тебе что важнее? — полез в бутылку Блюмкин. — Сталина добить или каких-то там прохожих разглядывать?
С таким аргументом спорить сложно. Да и смысла нет, все равно сделанного не воротишь.
— Чай поставишь? — сменил я тему. — Хочу поскорее узнать последние новости!
— Валяй, — неожиданно охотно согласился заняться кухней Яков.
Не переодеваясь, прямо как есть, я ринулся в свой угол. Привычно вытащил из-под кровати и взгромоздил на комодик лучшее в мире лекарство против сенсорного голода — самодельный радиоприемник-регенератор. Всего одна лампа, намотанные на картонные цилиндры катушки для регулировки ПОС, воздушный поворотный конденсатор, десяток гнутых из толстой медной проволоки проводников, а сколько удовольствия в результате!
Вставил антенну, подсоединил свежую анодную батарею БС-Г-70, замкнул контур обратной связи — сейчас мне без надобности слабые заграничные голоса. [1821] Натянул на голову неуклюжие бакелитовые наушники. Подождал, пока внутри лампы затеплится оранжевая нитка, осторожными поворотами крутилочки настроился на «Новый Коминтерн». [1822]
Голос диктора, тяжеловесный как колесо ломовика, по-одному проталкивал слова сквозь шорох мирового эфира:
… Политбюро ЦК с великим прискорбием извещает партию, рабочий класс и всех трудящихся Союза ССР и всего мира, что сегодня от предательской руки подосланного врагами рабочего класса убийцы погибли выдающиеся деятели нашей партии, пламенные бесстрашные революционеры, любимые руководители большевиков и всех трудящихся, товарищ Сталин и товарищ Киров.
— Есть! Мы смогли! — прокричал я, не отрываясь от приемника.
И снова сосредоточился на далеком голосе, даже глаза прикрыл в старании впитать каждую мелочь.
… Смерть кристально чистых и непримиримо стойких партийцев, большевиков-ленинцев, отдавших свою яркую, славную жизнь делу рабочего класса, является для нас тяжелейшей потерей… Тяжело ранены товарищи Молотов, Ворошилов. Убиты случайно оказавшиеся на месте террористического акта граждане Юсис, Юдин, Рыбин, гражданка Карбышева и подросток, вероятно ее сын. Многие десятки прохожих, в том числе детей, получили ранения…
Дыхание перехватило судорогой. Там столько народа на всей улице не было! Я потянулся поправить воротничок толстовки, но пальцы наткнулись на грубую веревку.
Ехидное пояснение Блюмкина обогнало мой вопрошающий хрип:
— Предупреждал, пожалеешь! Уж извини, что так долго, по старой дружбе тебя надо было бы пристрелить еще там, у болота. Да только Саша мне позарез нужна, должен же я ей как-то твою безвременную кончину обставить.
Скотина болтливая! Он что, так шутит?! Я же намного сильнее! Скорее выдрать из рук идиота конец веревки, впечатать в скулу кулак, чтоб кувыркался до самой стенки! Но бесценные мгновения потеряны в инстинктивной попытке засунуть пальцы под петлю. Подняться с кровати не удалось — пол вывалился из-под ног. Зато я дотянулся до ног предателя.
Чуть-чуть, и дернуть!
— Ну-ну! Не ерепенься, сейчас, оформлю в лучшем виде! Тут такой крюк замечательный! Будешь болтаться на нем заместо керосинки, как положено гнилому интеллигенту.
