— Приносить людей в жертву? — Царёв смотрел на меня неверяще.
— По крайней мере, так велит «Санхуниатон» — то ли священная книга, то ли пророк, я так и не разобрался. Не знаю, как много сторонников старых правил нынче среди баалитов, но — взгляните, вон там стоит медный бык. А под ним — угли, — я указал на пригорок с каменным алтарем, на котором высилась медная статуя тельца.
Надеюсь, всё же, это была дань традиции, а не настоящее приспособление для ритуального убийства…
Я начитался всякого, когда мне с родной ротой пришлось провести на южных рубежах несколько месяцев, сдерживая в Хвалынских степях набеги башибузуков. Лимеса тогда и в помине не было, и отряды всадников в полосатых халатах вырезали и сжигали хутора и небольшие селения на всём пространстве от Кафа до Яшмы… По интеллигентской своей привычке я тогда пытался выяснить причины и предпосылки такой ярости, которые обычным демографическим давлением и нищетой объяснить было сложно.
Выискивать во всем причины экономического характера — этим грешили философы-материалисты. Базис, надстройка, классы, формации… Человек — существо иррациональное, и материальные, очевидные мотивы и причины зачастую в его жизни играют роль весьма вторичную. Что уж говорить о целых этнических общностях…
— Вы всё еще хотите продать им карабины? — спросил только Иван.
— Ты всё еще думаешь, что удастся отсидеться за Лимесом?
Царёв скривился.
Бир таньга я башибузуку таки отдал — перед самыми дверями усадьбы Бекбулата. Судя по всему, брат Бринёвского цирюльника особо не бедствовал — по местным меркам, конечно. По крайней мере, стены его сакли были украшены росписями в виде голубых и желтых цветов, в окна было вставлено настоящее стекло, и в высоту жилище сего почтенного горшечника было в целых три яруса.
Мы нерешительно мялись у калитки, кони фыркали и нетерпеливо перебирали копытами. Женские голоса и детский плач за забором не добавляли нам уверенности. Вдруг мимо нас пронеслась целая стайка чернявых смуглых ребятишек, они орали и бесновались, и швырялись друг в друга грязью и кизяком. Завидев двух незнакомцев, эти дьяволята замерли и один из них крикнул:
— Дагли-и-и!!! — и мальчишки прыснули в сторону, чтобы наблюдать за нами с ветвей плодовых деревьев, из-за насыпи камней и высунувшись из канавы.
Их вопли привлекли внимание хозяев дома. Калитка приоткрылась, и тут же захлопнулась. Испуганный женский голос залопотал что-то на дили, языке башибузуков, в доме послышался шум, окно третьего яруса распахнулась и наружу высунулся ствол винтовки.
— Орайа ким гелди? — крикнул хриплый мужской голос.
— Письмо от Хасбулата, его брату — Бекбулату! — откликнулся я.
— Письмо-о-о? — удивился голос на по-имперски. — А я думаю — что за дигли там такие, какой шайтан привел дигли к дому горшечника Бекбулата… Зулейха, ач! Капилари ач! Это гости!
Внутри началась суета, калитка открылась нараспашку, и мы один за другим вошли во дворик и ввели коней. ребятишки с улицы тут же устремились за нами следом — они что, все были местные? Невысокая, молоденькая Зулейха как-то лихо взяла этих разбойников в оборот — дьяволята наносили воды, помогли нам разгрузить поклажу с жеребцов, снять с них сбрую…
Бекбулат — полный, крупный человек, явно похожий на брата-цирюдьника, в легкой рубахе зеленого цвета, рукава которой были закатаны, и в полосатых шароварах, спустился к нам довольно быстро. Я вручил ему письмо и сказал:
— Хасбулат теперь в Бринёве живет, свою цирюльню держит, неплохо зарабатывает. Приглашает тебя переехать…
— Ну-ну… Благодарю, благодарю вас, что послание доставили. Почитаю. А пока — присядьте вот тут, в тени, под навесом, гости дорогие. Жёны сейчас на стол соберут!
— Да мы бы в чайхану… — начал было я, но был прерван решительным жестом руки.
— Никакой чайханы! Не всякий раз из такого далека весточки до нас доходят! Здесь же и заночуете, и ничем не хуже чайханы и караван-сарая мы вас напоим-накормим, да и гостевая комната у нас свободна… Зулейха! — хлопнул в ладоши радушный хозяин.
У Бекбулата было четыре жены. Зулейха — младшая, но самая проворная и сообразительная из всех, успевала повсюду. Три старших — молчаливые, грустные женщины, хлопотали по хозяйству. В огромном казане булькал плов, жарилась на вертеле курица, со второго яруса, где размещалось помещение для гостей, летели клубы пыли — там наводили порядок. Давненько у них не было визитеров!
Помимо четырех жён у Бекбулата имелось восемь сыновей — от пяти до четырнадцати лет, те самые сорванцы, что встретили нас на улице, и три дочери — четырех, десяти и двенадцати лет. Они помогали женщинам по хозяйству, занимались какой-то работой по дому, присматривали за птицей.
Старшая девочка принесла поднос с кофе под навес, поставила на маленький резной столик.
— Сегодня просто день такой, — хозяин по-имперски говорил вполне сносно, акцент почти не чувствовался. — Эл тиферет Баал, мы собрались дома всей семьей. Обычно мы с сыновьями работаем в гончарной мастерской, это чуть ниже по улице, рядом с рыночной площадью. Но сейчас — глина закончилась, завтра пойдем пополнять запасы в горы… Потому — сегодня дела домашние. И вот — гости… Ну, расскажите, каково там, по ту сторону Кафа? Говорят, Император вернулся и навел порядок? Я-то лет пятнадцать там не был…
— Что, и в набеги ни разу не сходили? — невинно глядя на стропила навеса, поинтересовался Царёв.
— В набеги? В набеги старшие сыновья ходят. Дело младшего — блюсти семейное гнездо!
Интересные порядки… В Империи, да и вообще — в Старом Свете — наследство доставалось старшему, а счастье искать отправлялся младший! Или — младшие, сколько бы их ни было. А тут — вона как.
— А Хасбулат? — не унимался Иван.
— А Хасбулат пошел — и не вернулся. Потом оказалось — вместо того, чтобы сложить голову эл тиферет Баал — он осел там и стал брадобреем. И неплохо устроился, как пишет… И я не могу его осуждать — он единственный из моих братьев, кто остался в живых. Сейчас я смотрю на своих сыновей, и мне не хочется, чтобы семеро из них погибли… Пусть даже эл тиферет Баал. Говорят, в Империи много земли, много работы. Может быть, нам стоит попросить Императора дать нам землю и работу? И не ходить в набеги?
— В Империи не поклоняются Баалу. Там другие правила, другая жизнь. В Империи нельзя иметь больше одной жены, — сказал я. — Разве многие башибузуки смогут приспособиться и жить так?
— Хасбулат смог. Я — не смогу, а вот мои дети — очень даже. Хорошие горшечники ведь будут нужны еще долго, верно?
Я глянул на Царёва. Если его план по индустриализации удастся — горшечникам останется только делать сувениры. Или идти на фабрику по производству посуды…
— Вы давно бывали за Кафом? — спросил Бекбулат. — В наших местах?
— Я был в детстве, — пришлось кивнуть мне.
— Я не бывал вовсе, — откликнулся Иван.
— Когда в Империи началась смута — многие из наших радовались, что наконец неверные пострадают за свои грехи, а мы пересечем Каф, вырвемся на Хвалынские степи и отнимем исконные земли по самый Итиль. А потом вдруг оказалось, что перестали ходить караваны, и привычные товары вроде лекарств и боеприпасов брать стало неоткуда. Никто не покупал у нас баранов и рис, никому не нужны были шерсть и фрукты… Нищета и голод заставили нукеров браться за сабли — и идти на пулеметы. Приезжали «синие», призывали создать Ассамблею Леванта, присоединиться к Республике, напасть на Шемахань и прибрежные богатые города, занятые имперскими добровольцами… Но они отправились в быка, потому что нашим ханам не понравились их слова про Республику. И ханы повели молодых нукеров на Север — и сначала они возвращались с добычей, а потом — не возвращались вовсе. И знаете что? Когда на перевале я снова увидел черное знамя с орлом — то нагрузил десять верблюдов горшками и пошел к таможне — и меня пропустили! И когда я вернулся с лекарствами и с грузом соли, и с красками и эмалями для моей работы, то многие соседи решили, что торговля лучше войны… И теперь Касаба живет много лучше любого другого кишлака на сотню верст окрест. И потому кое-кто считает нас предателями, поскольку мы хотим торговать, а не подохнуть эл тиферет Баал… И я вас спрашиваю: как думаете, дагли, если Касаба или какая иная община, любой кишлак попросится под руку Императора — пришлет ли он сюда войска, чтобы защитить нас?
