"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Павлов Вел
Она стояла над папкой, и в приёмной шёл маятник, и где-то внизу Тай честно продавала свою тёплую стену, а здесь, под этой строкой, лежала вся её новая жизнь — листок за листком, день за днём, её же собственными днями.
«Чаша: задержка отклика десять счётов. Кайма по краю. Свидетелей внимательных — нет. Списано на артефакт.»
«Проверка резервом: является в срок. Терпелива. Наблюдает за наблюдающими.»
«Замер крови: слабая, канал спящий. Демонстрирует посредственность. Техника сокрытия — отличная.»
«Спит менее пяти часов.»
Откуда?!
Рука к вороту не потянулась: ей было запрещено. Листы шли дальше, и она шла дальше. Вечер Порога — три строки, сухие, как рапорт о погоде. Погром в её комнате — четыре. Крыша — крыши в бумагах не было, и от этого отсутствия было не легче, а хуже. Он писал о ней казённо, коротко, без единого лишнего слова — так пишут не о человеке, так пишут о деле, которое ведут давно и всерьёз.
Последний лист лежал не в папке. Под ней.
Плотный, гербовый, заполненный тем же почерком — только буквы стояли туже, как стоят солдаты при штабном. Наверху — звания, входящие, вся шапка. Ниже — суть, и суть она прочла трижды:
«…подозрение на аномальную сигнатуру. Класс — Забытая. На основании изложенного прошу санкции Совета на изъятие носителя.»
Дата стояла в правом углу. Первая её неделя в этих стенах.
Внизу, где положено, — «Ректор» и место для росчерка.
Подписи не было.
Айра стояла и смотрела на пустую строку под словом «Ректор», и строка смотрела на неё. Первая неделя. Сегодня шла четвёртая. Рапорт лежал под папкой заполненный, высохший, готовый — три недели ему не хватало одного росчерка той самой скорой руки, которая не поленилась записать даже «спит менее пяти часов».
Рука не дрожала. Дрожало всё остальное.
Маятник в приёмной шёл. Она моргнула, вернула себя в работу — сложила листы, как лежали, узел лёг двойной петлёй, хвост влево, папка легла в ящик тем же углом к стенке, рапорт под неё, лицом вниз, как лежал. Ящик закрылся. Стул не тронут, свеча горит, пепел остывает, перо лежит.
Снизу, с лестницы, дважды звякнул о перила металл.
Она вышла, притворила дверь — та села в петли нехотя, как садится проснувшийся, — и была на скамье раньше, чем на лестнице послышались шаги. Жестянка в манжете была горячая и пустая на вес, как скорлупа. Отслужила.
Ректор поднялся один. Прошёл через приёмную своим шагом, у двери на секунду задержался — как задерживается человек, вспоминая, не забыл ли чего, — и вошёл. Дверь закрылась.
Перо за дверью молчало долго, с полминуты.
Потом написало что-то короткое. Одну строку.
И встало.
В восемь она внесла в журнал «20:00», подписалась и ушла, не ускоряя шага. Ей было о чём не думать до самой комнаты.
На лестнице её перехватила Тай — распаренная, довольная, с запахом сена и победы.
— Стена остыла, — гордо прошептала она. — Сама! Пока он щупал, она остывала, представляешь? А он же не просто щупал: приложил ладонь, замер и читал её — как Верен устав. Потом говорит: плетения здесь нет, адептка. И не было. Я говорю: господин ректор, значит, узор передумал! А он: «Передумал. Бывает». Велел доложить лично ему, если стена возьмётся за старое, — и ушёл. По-моему, он мне не поверил ни на медяк. И знаешь что? Плевать. Признай: стена была лучшей частью плана.
— Стена была лучшей частью плана, Ру, — признала Айра.
Лестница была пуста, и слово легло легко — как дрова в печке. Признавать тоже было легко: про остальные части плана Тай знала не всё, и от этого незнания Айру, впервые за день, кольнуло — коротко, под ключицей, там, где грелся чужой Знак.
— А что нашла-то? — спросила Тай уже в спину.
— Пока не знаю, — ответила Айра, не оборачиваясь. — Бумаг много. Разберусь — расскажу.
Половина этого была правдой. Какая именно половина — она предпочла не взвешивать.
В комнате она села на пол, спиной к сундуку, лицом к двери, и просидела так до темноты, не зажигая лампы.
Кот пришёл, потоптался и улёгся рядом, привалившись боком к её колену, — не на колени, а именно рядом, как ложатся не за теплом, а за компанию.
— Вот такие дела, — сообщила ему Айра.
Кот повёл ухом: слушаю, мол, излагай.
Излагать было просто. Он знал с первой ночи. Раньше первой ночи — с переулка, со всплеска, с нижних кварталов: она ещё сидела над мёртвым и решала, брать ли бумаги, а на столе в этом кабинете уже лежала строка о ней. Он ждал её у ворот — не в мантии у крыльца, а строкой в серой папке. Он смотрел, как она врёт чаше, канцелярии, курсу, ему самому, — и записывал. Он заполнил рапорт в первую же неделю.
И не подписал.
Он знал. Всё время. И не сдал.
Три недели готовый рапорт лежал под папкой, лицом вниз. Изъятие — она знала это слово, улица выучила её казённым словам раньше, чем письменным: после этого слова людей не бывает. Одна подпись — и нет ни резерва, ни часа, ни двойного довольствия, ни «адептки Сол». Он мог подписать в любой вечер. А он выдал ей журнал, час в приёмной и резолюцию про «стоит двоих».
Она вертела это в голове, как вертят сомнительную монету: что за чекан и почему не в ходу. Не сдал — почему? Ловушка: ждёт, пока вырастет цена? Торг: однажды предъявит и купит её целиком? Жалость? В жалость она не верила из принципа: жалость на её улице выдавали вместо хлеба, и никто ею ещё не наелся. Щит? Тогда от кого — и почему молча?
Ответа не было ни в одном кармане. Были подчёркнутое дважды «ждать», неподписанный рапорт и человек за дубовой дверью, который держит пустыми половину собственных полок.
Айра поднялась с пола одним движением.
Есть вопросы, которые не решаются сидя. Есть вопросы, которые вообще не решаются, — но их хотя бы можно задать в лицо. Врать надо скучно, это она знала твёрдо. А спрашивать — глядя в глаза.
Только дура пойдёт сейчас.
Она уже перекидывала ногу через подоконник.
Отговаривать себя она перестала на втором пролёте — не потому, что кончились доводы, а потому, что на карнизе доводы мешают держаться.
Ночь стояла ветреная, с озера тянуло сырым холодом. Карниз был широкий, старой кладки, честный — по такому ходить приятно, если не думать о высоте. Она не думала. Она шла на свет: дальше, за выступом, в угловом окне, горела свеча — одна, всегдашняя.
На переходе, где карниз огибал выступ и нырял мимо тёмных окон галереи, её отчитали.
— Адептка!
Голос был глубокий, сочный, поставленный — таким голосом объявляют выговоры перед строем. Айра вжалась в простенок раньше, чем поняла, что голос шёл не снизу и не сверху. Он шёл из стены.
Из стены, следом за голосом, вышел старик.
Он был тучен — величественно, безнадёжно тучен, — седовлас, брыляст и абсолютно гол. Весь, целиком, с ног до головы, и виден при этом был так, как видно молоко в мутном стакане: сам собой, без света. Старик висел в пяди над карнизом, скрестив руки на груди, и смотрел на Айру с глубочайшим, выстраданным неодобрением.
— Час — неподобающий, — отчеканил он. — Место — неподобающее. Ворот, — он пригляделся и нашёл, — расстёгнут!
Айра стояла на карнизе, прижавшись спиной к простенку, и смотрела строго ему в глаза. Только в глаза. Никуда, кроме глаз, ведь если взгляд опустится ниже, то... Только в глаза!
— Виновата, — выговорила она одеревеневшим голосом.
— В моё время, — сообщил старик с горечью, — адепт, встретив преподавателя, кланялся за десять шагов.
Кланяться на карнизе было самоубийством, но что-то ей подсказывало, что этот довод здесь не принимают. Айра склонила голову — медленно, глубоко, не отрывая спины от простенка.
Старик смягчился. Кивнул — снисходительно, как кивают неисправимым, но старательным, — поддёрнул несуществующие манжеты и удалился обратно в стену, унося с собой осанку, достоинство и решительно ничего больше.
Айра постояла ещё немного, дыша ртом.
Что это вообще было?
Рядом, за тёмными стёклами галереи, что-то шевельнулось — и она разом забыла старика.
Похожие книги на ""Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)", Павлов Вел
Павлов Вел читать все книги автора по порядку
Павлов Вел - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.