— Положим, но…
— «Но», всегда есть «но». В этом и суть. Я уже сказал: не будем об этом говорить. Твои возражения я знаю наперёд. Я скажу по существу: ваш век — век имбецилов, диванных критиков и аналитиков. Век, когда человек превратился в таракана: пожрал и доволен. Вы, в основной своей массе, разучились бороться и работать. Вы считаете, что явиться в офис в восемь, а уйти в шесть это работа. Случись что, и девять десятых человечества вымрет тут же, не зная, ни как добыть себе воду, ни как вырастить хлеб. Когда кто-либо оскорбляет вашу женщину или вас, вы идёте в суд. Или жалуетесь админу паблика. Или… материтесь. Люди моего круга забивают обидчику его слова сталью в горло.
— Ты про крестьян забыл, — сухо напомнил Герман.
Бертран рассмеялся, сорвал соломинку и раскусил её крупными зубами.
— Забыл, — признался лениво. — Вот ради крестьян вы и уничтожили рыцарей. У вас весь мир превратился в вилланов. Вместо того чтобы всех сделать дворянами, вы всех превратили в рабов системы.
— Ну, у нас тоже есть олигархи.
Кот презрительно фыркнул:
— На виселицу ваших олигархов. У вас нет дворян.
Герман вдруг подумал, что никогда не подозревал: Кот тоскует по своему времени. Видимо, поэтому Бертран и стал военным корреспондентом. Для людей такого склада крайне важны близость смерти и хождение по тонкой верёвке, натянутой над бездной.
— Ваше время — ложь. Маска клоуна на лице маньяка. Горе тому, кто поверит в его доброту. Наш маньяк ходит без маски, а это куда честнее. Вот и вся разница.
— И лошади, — коварно заметил Герман.
Бертран тяжело вздохнул:
— И лошади, — добавил мечтательно. — Тут ты прав, и не поспоришь даже.
— А у нас — мотоциклы.
Кот поперхнулся. Удар был ниже пояса. Оглянулся на друга, сузил глаза. Этого в темноте видно не было, но Иевлев слишком хорошо знал друга.
— Я перешёл в ваш мир ради любимой женщины, — после некоторого молчания резюмировал Бертран, — не ради тёпленького местечка и хлопот сестричек по ОМС. Но скажи, ради чего в Первомир отправляться Эйдэну? Забыть горечь потери? Сбежать от угроз? Ты можешь представить ворона, который утром, выпив кофе, отправляется на автобусную остановку, чтобы ехать на работу в какой-нибудь складе косметики? Ну или что там у вас предложат мужику без образования? А вечером приползает в однушку, ложится пузом вверх на диван и смотрит ток-шоу?
— Ну зачем сразу…
— Затем, Герман. Тяжёлое время порождает сильных людей. Знаешь этот афоризм? Ну и всё. Эйдэн — человек своей эпохи. Он справится. Давай думать, как вытаскивать отсюда наших женщин. Одно из первых правил, которым учит средневековье: заботься о своих прежде, чем о чужих.
— Какое-то мафиозное правило, — проворчал Герман устало.
Бертран рассмеялся:
— У тебя нет выбора. Нам предстоит залечь на матрас. Если, конечно, ты не готов во имя бобра и справедливости пожертвовать твоей Мари. Но, даже если готов, то… Мари мой друг детства. Так что давай, мастер антаблементов, бери себя в руки и построй этому чёртову повелителю его чёртов дворец.
Герман промолчал, но на следующий день стройка возобновилась. А если быть точнее, не сама стройка, а подготовка к ней. Иевлеву раскинули шатёр за границей стана, и к нему выстроились длинные очереди рабов. Мужчины, от подростков до стариков, сидели прямо на земле, вели неспешные разговоры и ждали приёма. Герман искал не только зодчих, кузнецов, скульпторов, краснодеревщиков и других профессионалов высокого ранга, но и простых плотников, камнетёсов и тех, кого можно было привлечь к строительству. К его удивлению, сами рабовладельцы не возражали против покушения на их собственность. Казалось, они не очень-то и понимали, зачем им вообще нужны рабы.
— Ты не будешь против, если мы немного задержимся? — осторожно спросил Герман Мари, когда ночью они, утомлённые, лежали на ковре, и волосы девушки приятно щекотали его подмышку. — Например, до весны?
Мари перевернулась на живот, её мягкая грудь коснулась его груди. Заглянула в глаза.
— Тебе их всех жаль? Ты думаешь, на стройке им будет легче?
— Мне было бы легче. Я каждого спрашивал о желании. Но, понимаешь ли, если бы, например, меня забросили куда-нибудь на оленью ферму якутов, то… Своё дело для мужчины это…
— Понимаю. Я не против.
Бертран и Майя тоже не возражали. Прежде чем бежать, нужно было, во-первых, усыпить подозрительность кагана как следует, а во-вторых, хоть как-то разведать путь в Эрталию. К тому же Майя заболела. После зрелища жертвоприношения у неё началось нечто вроде нервной лихорадки, и Герман невольно подумал о том, как бы отнеслась Майя к адвокатской речи мужа, защищавшего красоту и справедливость своей жестокой эпохи.
Ещё через неделю Мари, маявшаяся без дела, взмолилась, прося Германа научить её своему делу, и, ожидаемо, оказалась, хоть и своевольной, но отличной ученицей. Дело пошло быстрее. Среди рабов нашлись и монфорийцы, и даже эрталийцы с родопсийцами, как ни странно. Несмотря на то, что их королевства от Великой степи отгораживали высокие горы и между ними лежало обширное королевство Монфория, жители северных и западных земель тоже попадали в плен. От этих рабов первомирцы узнали, что Родопсию и Эрталию под своей властью объединили Белоснежка и Гильом, и что юной королеве сейчас что-то около двадцати лет, а, значит, где-то там, на Западе, живёт Аня. Эта новость очень воодушевила Майю. На общем собрании было решено бежать по весне, когда пройдёт сезон дождей, слава о свирепости которого дошла до самой Эрталии.
Ещё через месяц, когда Майя оправилась от горячки и взяла в свои руки подсчёты денежных доходов и расходов стройки века, случилось то, чего все ждали и боялись: с востока вернулся сын Седьмого ворона, Кариолан. Вернулся с небольшой дружиной и письмом от отца. Отныне в существовании Великого Ничто и в его всесильном пожирании мира сомневаться не приходилось. Вечером того же дня из ямы подняли совершенно отощавшего Эйдэна, пожелавшего говорить с повелителем. При этом разговоре присутствовал и Герман, опасавшийся, что муж поддастся естественному гневу за гибель жены и дочери, и совершит нечто столь же безумное, сколь и героическое. Однако Эйдэн почтительно преклонил колено и, прижав руку к груди, невозмутимо приветствовал владыку.
— Ты сказал, что знаешь, как победить Ницто, — высокомерно процедил каган, восседающий на возвышении в мягких подушках. — Говори. Я слушаю тебя.
Вот тогда Эйдэн и выдал про Спящую красавицу и пророчество о поцелуе истинной любви от доброго сердцем человека.
— Пошли меня, повелитель, — не поднимая глаз, предложил Третий ворон, — и я привезу брату моему Кариолану благословенную невесту. Ты не останешься без Седьмого ворона, а мир будет спасён.
— Я могу послать любого из воронов, — брезгливо сморщился каган.
Видимо, он тоже ожидал мести и считал её естественной, и сейчас не мог скрыть невольного презрения. Эйдэн поднял на повелителя насмешливый взгляд серых глаз.
— Можешь, — усмехнулся в отросшие усы, — и, может быть, твоего посланца даже не схватят ни воины герцога де Бовэ, ни воины Белоснежки и Гильома, как знать. Вот только вряд ли он поймёт, к кому и как обращаца, и, даже если я расскажу ему это, то ни герцог де Бовэ, ни герцог Ариндвальдский не станут разговаривать с посланцем моего повелителя. Жители запада — трусы, они побояца ненадёжности незнакомых людей.
Каган сузил глаза:
— А с тобой не побояца?
— Со мной — нет. Тебе ведомо, что мой отец служил кагану Раршу. Моя мать была родной сестрой герцога, хранителя Монфории. Де Бувэ — мой дядя. Я знаю каждую крепость, каждый город трёх королевств. Я лицно знаю всех, кто имеет вес на западе.
— Ты был заложником лояльности твоего отца, — насмешливо уточнил каган. — Я помню это. Если бы не погиб твой брат, не быть бы тебе вороном.
— Повелитель благ и справедлив в суде и милости. Но теперь позор моего детства может послужить на пользу моему повелителю. Только я могу найти тропы в горах, только я могу найти тропы к сердцу герцога Монфорийского и герцога Ариндвальдского. Только я смогу сделать так, цто дева из пророцества пробудица, а у Седьмого ворона появица жена, превосходящая других.
