— Друзья! — начал он, и голос его зазвучал уверенно и громко. — Скальд спел хорошую песню, но он не был там. Он не чувствовал, как свистит меч врага у самого уха. Он не знает, каково это — стоять одному против семерых.
Зал слушал не дыша. Виктор продолжал:
— Когда строй Железного Волка сомкнулся вокруг меня, я подумал: «Вот она, смерть. Вот конец Виктора, сына Эйнара». Но потом вспомнил слова деда: «Истинный воин умирает только один раз — в день, выбранный богами».
Он сделал паузу, наслаждаясь вниманием:
— И я понял — мой день еще не пришел! Кровопийца ожила в моей руке, словно сам Тор направлял мой меч! Первый враг упал, даже не поняв, что мертв. Второй попытался бежать — но разве уйдешь от молнии?
Рассказ становился все более красочным. Виктор описывал каждый удар, каждый финт, каждую каплю пролитой крови. Враги в его изложении становились все сильнее и страшнее, а собственные подвиги — все более невероятными.
— А когда семеро лежали мертвыми у моих ног, — продолжал он, — я поднял окровавленный меч к небу и почувствовал… почувствовал, что боги смотрят на меня! Что сам Один наблюдает за битвой из своего высокого чертога!
Эйнар насторожился. Сын приближался к опасной черте.
— И знаете, что я подумал в тот момент? — Виктор обвел взглядом притихший зал. — Я подумал: «Даже в Асгарде мало кто сможет повторить такой подвиг!»
Несколько человек ахнули. Торкель нахмурился. Эйнар побледнел.
Но Виктор уже не мог остановиться. Медовуха, всеобщее восхищение, опьянение славой — все это затуманило его разум.
— Да, я говорю это открыто! — провозгласил он, поднимая рог с медом. — Семь воинов в одиночку! Кто из богов совершал подобное в честном бою?
Зал молчал, пораженный дерзостью слов. Кто-то из молодых воинов восхищенно свистнул, но старики переглядывались с тревогой.
— Тор сражался с великанами, — продолжал Виктор, окончательно теряя благоразумие. — Один воевал с волками. Но семерых храбрых воинов одновременно? Такого не знают даже саги!
— Сын… — начал Эйнар, но Виктор его не слышал.
— Я не хвастаюсь! — горячо заявил он. — Я просто говорю правду! Если даже боги Асгарда сошли бы сражаться со мной, я не уверен, что они победили бы!
Эти слова прозвучали как удар грома. Весь зал замер в ужасе. Даже самые молодые и горячие воины понимали — прозвучало настоящее богохульство.
Эйнар резко поднялся:
— Виктор! Ты не знаешь, что говоришь!
Но сын продолжал, опьяненный собственной дерзостью:
— Знаю! Я величайший воин нашего времени! Мой меч не знает поражения! Моя рука тверже стали! И если боги справедливы, они признают — есть на Мидгарде воин, достойный сидеть с ними за одним столом!
Последние слова прозвучали как окончательный вызов небесам. В зале воцарилась гробовая тишина. Даже огни в очагах словно притихли.
И тут случилось первое предзнаменование.
Снаружи раздался громовой раскат — хотя небо было ясным, а ветра не было. Гром прокатился над поселением три раза, становясь все громче.
— Боги… — прошептал кто-то из гостей.
— Один гневается… — добавил другой голос.
Виктор стоял посреди зала, держа рог с медовухой, и не понимал, почему все смотрят на него с ужасом. Гром? Ну и что? Разве это не знак одобрения богов?
— Слышите? — сказал он с торжествующей улыбкой. — Сам Тор отвечает мне! Небеса признают мою правоту!
Но старые воины знали — гром без грозы означает гнев, а не одобрение.
Эйнар схватил сына за руку:
— Молчи! Немедленно принеси покаяние!
— Покаяние? — удивился Виктор. — За что? За то, что сказал правду?
— За гордыню! За богохульство! — яростно прошептал отец.
Но было поздно. Слова прозвучали, и их уже нельзя было взять обратно.
Первыми стали уходить старые ярлы. Торкель Медвежья Шкура поднялся из-за стола, не прикоснувшись к еде:
— Эйнар, друг мой, благодарю за гостеприимство. Но мне пора в дорогу — дальний путь ждет.
— Торкель, постой, — попытался остановить его Эйнар. — Пир только начался.
Старый ярл покачал головой:
— Я слишком стар, чтобы находиться рядом, когда боги гневаются. Прости, друг.
Он повернулся к Виктору и сказал негромко, но так, чтобы все слышали:
— Молодой воин, ты храбр в бою. Но есть враги страшнее любого смертного. Подумай об этом.
С этими словами Торкель покинул зал, а за ним потянулись его хускарлы.
Через несколько минут стали подниматься и другие гости. Каждый находил вежливый предлог — усталость от дороги, срочные дела дома, больная жена. Но все понимали истинную причину.
Конунг Харальд Северный задержался дольше остальных. Он подошел к Виктору и тихо сказал:
— Семиубийца, ты великий воин. Но даже великие воины должны знать меру. Одно дело — превзойти смертных, другое — вызывать богов.
— Я не вызывал, — упрямо ответил Виктор. — Я просто сказал, что достоин их.
Харальд вздохнул:
— В этом и проблема. Достойность определяют не мы сами.
Он тоже ушел, оставив в зале лишь членов клана и самых близких друзей.
Эйнар обвел взглядом поредевший зал. Из ста гостей осталось не больше тридцати. Пир, который должен был прославить клан, превратился в позор.
— Все расходимся, — сказал он устало. — Праздник окончен.
— Как окончен? — возмутился Виктор. — Я еще не рассказал о поединке с Ульфом!
— Ты уже достаточно наговорил на сегодня, — резко ответил отец.
Впервые в жизни между отцом и сыном пролегла пропасть непонимания.
Люди стали расходиться, шепотом обсуждая произошедшее. Виктор остался в почти пустом зале, не понимая, что случилось. Еще час назад все восхищались им, а теперь избегали даже смотреть в его сторону.
К нему подошла Ингрид. Лицо невесты было бледным, глаза полны тревоги.
— Виктор, что ты наделал? — прошептала она.
— Ничего особенного, — ответил он. — Просто сказал правду о своих подвигах.
— Правду? — Ингрид покачала головой. — Ты бросил вызов самим богам! Ты назвал себя их равным!
— И что в этом плохого? — Виктор начинал раздражаться. — Разве мои дела не говорят сами за себя?
— Дела — да. Но не слова. Гордыня погубила многих героев прошлого.
— Это не гордыня, — возразил Виктор. — Это честность.
Ингрид посмотрела на него долгим взглядом, словно видела впервые. В ее глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование.
— Я пойду к себе, — сказала она тихо. — Подумаю о том, что слышала сегодня.
Она ушла, оставив Виктора в одиночестве среди остатков пира.
Ночь выдалась беспокойной. Виктор лежал на своей постели, ворочался с боку на бок, но сон не шел. В голове крутились события вечера, лица гостей, их испуганные взгляды.
«Чего они боятся? — думал он. — Разве я сказал что-то неправильное? Разве мои подвиги не заслуживают признания?»
Он встал с постели и вышел на улицу. Поселение спало, лишь изредка тявкала собака или ржал конь в стойле. Над головой сияли звезды — холодные, далекие глаза богов.
— Если вы слышите меня, — тихо сказал Виктор, обращаясь к небу, — то знайте: я не хотел обидеть вас. Я лишь сказал то, что чувствую в сердце.
Звезды молчали. Но откуда-то сверху донеслось карканье ворона — странно для ночного времени.
Виктор поднял голову и увидел черную птицу, сидящую на коньке крыши длинного дома. Ворон смотрел на него немигающим глазом, словно изучал.
— Хугин? Мунин? — прошептал Виктор, вспомнив имена воронов Одина.
Птица каркнула еще раз и взмыла в небо, исчезнув в звездной бездне.
Виктор вернулся в дом, но заснуть так и не смог. Под утро его начали мучить странные сны.
Снился ему высокий холм, покрытый древними камнями с рунами. На вершине холма стоял костер, а у костра сидел старец в темном плаще. Лицо старца скрывала тень капюшона, но один глаз блестел в темноте.
— Подойди, молодой воин, — позвал старец голосом, похожим на шум ветра в кронах.
Виктор шагнул вперед, но земля под ногами вдруг стала вязкой, как болотная трясина.
