Шепот сливался в один рокочущий бас, единый голос ополчения, который в какой-то момент заглушил даже пронзительную мелодию зурны и барабанные дроби. Наконец, последняя тысяча, в авангарде которой маршировал Башир со своими контрабандистами, вышла на плац и услышав команду:
— На месте — стой, рыба-колбаса! — последний раз наша эрзац-армия ударила пятками в пыльные плиты плаца и замерла.
— Да! — выдохнул я, не сдерживая радости. — Да-а-а-а!!!
И меня поняли правильно, и подхватили мой вопль многоголосо, мощно:
— А-а-а-а-а!!!! — они потрясали оружием и обнимались друг с другом и приплясывали, и вопили от радости.
Черт его знает, может — были счастливы потому, что наконец смогут отвязать от ног рыбу и колбасу, и отнести гостинцы детям, или сожрать в одиночку… А может — почувствовалаи тоже, что и я? Единение с теми, кто стоит рядом, плечом к плечу?
Говорят, за три дня можно научить ездить на велосипеде медведя. Никогда не пробовал… А вот вымуштровать случайных людей для одного чудовищного блефа — получилось. И я чертовски ими всеми гордился.
— Слушай мою команду! — рыкнул я по-имперски, и местные командиры продублировали мои слова на дили и шемаханском. — Приказываю — получить форму! Посотенно, к складам — шагом-марш!!!
То, как они быстро восстановили дисциплину, как четко выровняли ряды и потянулись за своими командирами, и какие улыбки сверкали на смуглых лицах — всё это добавляло мне уверенности, что задуманная профанация может и получиться! Но мой бодрый настрой улетучился очень быстро — ровно в тот момент, когда полковник Торники со стены крикнул:
— Едут! Едут!!!
Если бы он крикнул «идут» — это значило бы, что мы не успели, и нам конец. Но сейчас — «едут» могло значит парламентеров, и тогда — мы успели, пусть и в самый последний момент. И я мог потянуть время — пусть и ценой… Какой угодно ценой!
* * *
У нас собралась довольно странная команда переговорщиков: впереди шел я, за мной — Кузьма с имперским знаменем на плече, рядом с ним — Гегард Торники с шемаханской хоругвью в руках. А по мою левую руку царственной походкой шествовала та самая чопорная дама, выполнявшая роль подружки невесты на венчании. Ее звали Каринэ Рштуни и она, оказывается, была настоящим нахараром — кем-то вроде генерал-губернатора восточных пределов долины Шемахи! Вот вам и положение женщины в традиционном обществе… В любом случае, сановника, рангом выше этой дамочки найти не удалось, да и сама она проявила настойчивое желание придать нашей насквозь милитаристской, да к тому же еще и состоящей наполовину из иноземцев делегации, настоящего лоска и элитарности.
Нам навстречу, по золе и углям сгоревшего парка выдвинулись всадники. Завидев, что мы шли пешком, трое из них спешились. Один нес полосатое башибузукское знамя, второй явно выполнял роль телохранителя, а третий… Третий, видимо, и был парламентер.
По крайней мере, белую чалму из всей орды могли носить только военачальники самого высокого ранга — так было принято у башибузуков. Орлиный нос, насупленные брови, длинная ухоженная черная борода, дородная фигура в красно-желтом атласном халате — всё это говорило о том, что этот мужчина явно привык повелевать и знал себе цену.
— Почему я вижу здесь флаг эмперьял? С каких пор Шемахань стала имперским городом? — спросил этот башибузук, не утруждая себя приветствием.
— А с каких пор дикарь из пустыни считает себя вправе спрашивать что-то таким тоном в долине Шемахи? — не дала мне и рта открыть Каринэ Рштуни. — Не так ли давно ты, Касым Абу Али приводил сюда коз на продажу? Теперь ты надел белую чалму и думаешь, что можешь проявлять неуважение к тем, с чьих рук питался в детстве? Позор тебе, Касым Абу Али!
— А-а-а, это ты, старая лицемерная женщина! — Касым сложил руки на груди. — Каково теперь тебе разговаривать со мной не как с нищим, а как с победителем?
Мы с Кузьмой переглядывались — переговоры сразу как-то не задались. Нужно было срочно менять их русло!
— Позвольте представиться, — щелкнул каблуками я. — Временно исполняющий обязанности командующего обороной Старого Города Шемахани, лейб-гвардии полковник…
— Ого! — перебил меня Касым и сделал резкое движение рукой. — Лейб-гвардии полковник? Что-то я не видел имперских войск, входящих в город! Я видел только шемаханских стражников, которые улепетывали отсюда следом за разжиревшими трусливыми советниками… Ты самозванец, полковник. А рядом с тобой кто? Гегард? А-а-а, старый пёс Тиграна, пришел подписать сдачу города? Что, все твои друзья, и начальники, и даже царица — все сбежали? Оставили эту почетную обязанность тебе? Джавдет посмеется, когда я приволоку тебя на аркане в его ставку… И эмперьял тебе не помогут! Сколько их тут — десять? Двадцать? Если я хлопну в ладоши — сюда явится двадцать тысяч аскеров! Выбирайте — вы можете открыть ворота, и поклониться Джавдету как царю и первосвященнику Баала, или — вас постигнет та же участь, что и жалких червей за моей спиной, что корчатся в золе!
— Вы предлагаете капитуляцию? — спросил я, снова пытаясь перехватить инициативу. — На каких условиях?
— На условиях? Эмперьял, ты уверен, что имеешь право говорить со мной от лица шемаханцев? — однако, его надменный тон даже мне опротивел.
— Я исполняю обязанности коменданта. Все войска, которые сейчас обороняют Старый Город, подчиняются мне! — я представил, как выстрелю ему в пузо из револьвера — стоило только сунуть руку в карман…
Кажется, это проскочило в моем взгляде, и потому Касым Абу Али слегка умерил спесь:
— Войска? У вас нет никаких войск, разве что пара сотен мардаспанов и десяток-другой наемников-имперцев. Ну и Торники со своими щенками… Нам понадобится немного времени, чтобы сделать лестницы — и мы возьмем стену! Аскеры Джавдета не боятся смерти!
— Ваши условия? — поднял бровь я.
— Ворота Старого Города откроются немедленно. Люди смогут уйти прочь из долины Шемахи. Кто останется — признает власть царя Джавдета и проявит смирение и покорство.
Он не сказал ничего про личное имущество, оружие, знамена и гарантии безопасности. Это могло значить только одно: ничего хорошего шемаханцев не ждало.
— Что ж, — мне пришлось кивнуть для приличия. — Я должен донести твое предложение до царицы…
— Как!? Она в городе? — его глаза расширились, в них появился нездоровый блеск. — Что ж, тем лучше… Джавдет сможет взять ее в жены, и его положение упрочится, он станет царем по праву…
— Не бывать двум солнцам на небе! — вдруг рявкнул Гегард Торники и яростно взмахнул знаменем. — Не бывать двум царям в Шемахани! Понятно тебе, порождение козла и гиены? Есть уже царь в Шемахани, и грозен он, и силен, и нет другого равного ему!
— Откуда — царь? — недоуменно захлопал глазами Касым. И куда только делась спесь? — Я должен…
Он ринулся к своей лошади, и, не дожидаясь свиты, взлетел в седло.
— Жду тебя здесь с Джавдетом — или без него! — крикнул я ему вслед. — Переговоры не окончены!
Он только рукой махнул, а его знаменосец, восприняв это, видимо, как согласие, воткнул в землю древко полосатого знамени. Гегард и Кузьма последовали его примеру, выражая своё намерение дождаться, но я отрезал:
— Кузьма, ты с госпожой Рштуни возвращаешься. Он хотел, чтобы ворота Старого Города открылись немедленно? Давай сделаем это!
Я посмотрел на часы: вынужденное затворничество Императора и Царицы во дворце продолжалось уже три часа двадцать минут. Кажется, я сделал всё, что мог…
* * *
Ворота распахнулись, выпуская ровные ряды пехоты в новенькой форме, с примкнутыми штыками на винтовках, развевающимися знаменами и невиданным доселе на просторах Кафа и Леванта боевым кличем:
— Сига-суджук! Сига-суджук! — их шепот был подобен грому!
Черт возьми, отсюда, с выжженной земли парка, с расстояния в полторы версты, наша «лапотная рать» смотрелась куда как впечатляюще! Блеф? Профанация? Надувательство? Позвольте! Если и блеф — то наивысшего качества!
