— … таким образом, — закончила Алиса, — мы имеем дело с побочным эффектом, природа которого нам до конца не ясна. И мой коллега, Алексей, полагает, что ему удалось построить математическую модель, описывающую это явление.
Это был знак. Я достал свой ноутбук, открыл его и развернул экран в сторону доктора Вундерлих. На нем были самые главные графики — те, что показывали почти идеальную корреляцию.
— Это… — начал я, но она жестом остановила меня.
Она молча подошла, надела очки с тонкой золотой оправой, которые висели у нее на цепочке, и наклонилась над экраном. Она долго, несколько минут, изучала графики, потом пролистала мои расчеты, ее губы были плотно сжаты. Я видел, как она вчитывается в формулы, как ее взгляд цепляется за ключевые коэффициенты. В ее глазах не было ни удивления, ни скепсиса. Была лишь холодная, отстраненная концентрация настоящего эксперта.
Наконец, она выпрямилась.
— Любопытно, — произнесла она. — Ваша модель, молодой человек, нетривиальна. Вы использовали аппарат нелинейной динамики для описания процесса, который мы всегда считали стохастическим. Смело. Очень смело.
Она снова посмотрела на экран, а потом перевела свой взгляд на меня. И в этот момент я увидел, как в глубине ее строгих, почти бесцветных глаз загорается огонек. Тот самый, который я уже видел у Орлова и Гены. Огонь подлинного, научного интереса.
— А теперь, — сказала она, и ее голос стал чуть теплее. — Расскажите мне все. Не ту официальную версию, которую вы подготовили для меня, а то, что вы обнаружили на самом деле. Расскажите мне о вашем «блуждающем призраке».
* * *
Ее слова прозвучали не как вопрос, а как констатация факта.
Она знала. Или, по крайней мере, догадывалась.
И весь наш маскарад с «техническими сбоями» был для нее лишь формальной прелюдией.
Я посмотрел на Алису. Она едва заметно кивнула. Маски были сброшены.
И я начал рассказывать. Я рассказал ей все. О хаосе городских инцидентов, о своей гипотезе, о полевых выездах, о том, как аномалия реагировала на наше присутствие, о корреляции с работой «Гелиоса». Я говорил честно, без утайки, оперируя фактами и своими выводами. Я чувствовал себя так, будто защищаю диссертацию перед главным научным авторитетом в своей области.
Амалия Фридриховна слушала меня молча, не перебивая. Ее лицо оставалось непроницаемым, но я видел, как в ее глазах растет интерес. Когда я закончил, она не сказала ни слова. Она молча развернулась, подошла к одному из огромных книжных стеллажей, выдвинула тяжелый ящик в его основании и начала в нем копаться.
Мы с Алисой переглянулись. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом старых бумаг. Амалия Фридриховна извлекала на свет пожелтевшие папки, потрепанные блокноты с записями, сделанными готическим шрифтом, старинные научные журналы на немецком языке. Казалось, она ищет что-то, что видела очень давно.
Наконец, она нашла то, что искала. Это была толстая, переплетенная в темную кожу тетрадь, вся исписанная бисерным, убористым почерком. Она вернулась к столу, положила тетрадь перед собой и, аккуратно перелистывая хрупкие страницы, нашла нужную.
— Вот, — сказала она, указывая на сложный чертеж и ряды формул. — Я так и думала.
Мы с Алисой наклонились над столом.
— Это… записи моего научного руководителя, профессора Штайнера, — пояснила она. — Берлин, тысяча девятьсот двенадцатый год. Они тогда проводили серию экспериментов с так называемыми «эфирными резонаторами». Пытались доказать существование мировой среды-переносчика света. Конечно, официально их опыты провалились. Но неофициальные результаты… они были очень интересными.
Она указала на график на пожелтевшей странице. Он был пугающе похож на мои собственные графики всплесков «Странника».
— Они столкнулись с тем же самым феноменом, — продолжила Амалия Фридриховна. — Неконтролируемые выбросы энергии, которые влияли на электроприборы и даже на самочувствие людей в радиусе нескольких сотен метров от лаборатории. Они тоже сначала думали, что это сбой, помехи. Но Штайнер был гений. Он понял, что дело не в установке, а в среде.
Она посмотрела на нас своим пронзительным взглядом.
— То, с чем вы столкнулись, молодой человек, — она обратилась ко мне, — это не «поведение» и не «намерение». И уж точно не чья-то злая воля. Забудьте эту конспирологическую чепуху. Меньшиков, при всей его чопорности, никогда бы не допустил сознательного саботажа или халатности, которая могла бы навредить городу. Он из старой гвардии, для него честь мундира и безопасность — не пустые слова.
Она снова указала на формулы в тетради.
— Вы столкнулись с классическим явлением резонансного усиления слабого поля в гетерогенной среде.
— В гетерогенной среде? — переспросила Алиса. — Вы имеете в виду городскую застройку?
— Именно, — кивнула Амалия Фридриховна. — Ваш «Гелиос» генерирует не только основной, мощный трансмутирующий импульс. Он создает и побочное поле. Очень слабое, почти на уровне фонового шума. В условиях вакуума или однородной среды оно рассеивается без следа. Но город… город — это не однородная среда. Это сложнейшая гетерогенная структура. Металл, бетон, подземные реки, линии электропередач, пустоты старых коммуникаций… Все это создает невероятное количество резонансных контуров. И когда ваше слабое побочное поле попадает в такой контур, параметры которого случайно совпадают с его собственной частотой, происходит лавинообразное усиление. Резонанс. Оно «накачивается» энергией из окружающей среды, из самого «эфира», и проявляется как тот самый всплеск, который вы фиксируете.
Она взяла карандаш и на чистом листе бумаги написала несколько коротких формул. Это были дифференциальные уравнения, но они выглядели иначе, чем те, к которым я привык. В них были учтены параметры, которые современная физика просто игнорировала.
— Ваши модели не работают, потому что вы не учитываете эти принципы, — объяснила она. — Вы пытаетесь описать поведение волны в океане, игнорируя наличие берега, подводных течений и рельефа дна. Вот, — она пододвинула листок ко мне. — Это базовые формулы, которые вывел еще Штайнер. Добавьте их в свои алгоритмы. Они должны учесть влияние среды.
Я смотрел на эти элегантные, почти изящные формулы, и чувствовал, как в моей голове разрозненные куски мозаики начинают складываться в единую, стройную картину. Это был тот самый недостающий элемент. Ключ.
— Но… — я все еще не мог отделаться от одной мысли. — Его действия… они казались такими… осмысленными. Он реагировал на нас.
Амалия Фридриховна посмотрела на меня, и в ее глазах промелькнула тень усмешки.
— А разве поведение любой сложной системы, будь то муравейник, финансовый рынок или грозовая туча, не кажется нам осмысленным? Она стремится к равновесию, избегает угроз, реагирует на внешние раздражители. Это просто фундаментальный закон природы, а не проявление разума. Как и все в этом мире, молодой человек, как и все в этом мире.
Ее ответ был одновременно и исчерпывающим, и оставляющим огромное поле для размышлений. Она не опровергла мое ощущение. Она просто поместила его в другой, гораздо более масштабный контекст.
— Спасибо, — искренне сказал я. — Огромное спасибо, Амалия Фридриховна. Это… это бесценно.
— Не за что, — ответила она, закрывая старую тетрадь. — Мне было любопытно посмотреть, что молодежь из СИАП наконец-то перестала заниматься только составлением отчетов и вспомнила о настоящей науке.
* * *
Она кивнула в сторону гостиной, из которой была видна ее небольшая, но идеально чистая кухня.
— А теперь, я полагаю, после таких умственных усилий, вам не помешает чашка хорошего чая. Не думаю, что в вашей институтской столовой подают настоящий цейлонский. Прошу вас.
Мы с Алисой, немного опешив от такого неожиданного гостеприимства, последовали за ней. Гостиная была обставлена так же, как и кабинет — старинная мебель из темного дерева, тяжелые бархатные портьеры на окнах, картины в массивных рамах. Все дышало историей и достоинством.
