Тень белого - Райнеш Евгения

Веяло нежнейшей пудрой и легкой горчинкой кедра, но каждая вещь здесь была щитом. Кашемир приглушал звуки, гладкий сатин отражал чужие взгляды, лен, прохладный и жестковатый, напоминал о дистанции.

Я провела рукой по шеренге плечиков, и ткань ответила мне едва слышным шепотом.

Любимый свитер из двойной кашемировой петли – пористый, как первый снег, – сегодня явно был не по погоде. Я отмела также платье из тяжелого креп-сатина, цвета устричной раковины, который не бликовал, а лился складками, как густые сливки.

Выбор сегодня пал на тончайшие шерстяные брюки и водолазку из того же кашемира. Одеваясь, я чувствовала, как прохладная ткань скользит по мне, словно вторая кожа, и мягкая броня слой за слоем обволакивает тело, отсекая воспоминания о прикосновении Дана, о давящем взгляде Мартина Бейла. Это был тактильный ритуал очищения. Превращение в безупречную, неуязвимую статую.

Пока собиралась, вызвала такси. Не летающий глазник-дрон, где андроид-водитель сканирует твою мимику на предмет девиаций, а старомодный наземный электрокар. С тонировкой «асфальт после дождя».

Стены зажглись мягким золотом, сканируя мое тело, дыхание, пульс. На экране появилось: «Уровень тревожности – 72 процента. Рекомендуется визит к куратору или психотерапевту. Назначить?»

– Уже назначен, – успокоила я машину. – Туда и едем. Трогай.

Город начинался сразу за последним поворотом побережья, как экран, проявившийся из тумана. Белые блоки домов стояли ровно, будто их выдавили из одной формы, пока город притворялся тем раем, что сулят в проспектах Glamour Home & Life. Виллы, утопающие в стерильной зелени, искусственные озера, дорожки для бега, пустынные, как лунный грунт. Но чем ближе к Деловому Квадрату, тем наглее город сбрасывал маску.

Безупречность сменилась каменным стриптизом. Башни из черного стекла и хромированной стали впивались в небо, словно шприцы. Солнце сюда не добиралось – его заменял холодный трупный свет голограмм. Они плыли в воздухе, прилипая к стеклам машины. Люди на тротуарах были похожи на муравьев, обработанных инсектицидом. Ровный, безжизненный поток в серых и бежевых пальто. Взгляды приклеены к экранам комуников, чтобы избежать случайного контакта с себе подобными.

Лифт в клинике «Психо-Хаб» был обит мягким, звукопоглощающим материалом. Он поднялся на двадцать восьмой этаж так бесшумно, что я почувствовала лишь легкий приступ клаустрофобии – верный признак прибытия на место.

Дверь в кабинет была без номера. Только гладкая табличка: «Д-р Элиас Сомс». Я прикоснулась к сенсору, и панель отъехала в сторону с тем же бесшумным шепотом, что и все предыдущие разы. Я переступала порог кабинета доктора Сомса вот уже некоторое время регулярно. Сначала по предписанию службы психологической поддержки после «внезапной утраты», а теперь просто опасалась, что отказ вызовет больше вопросов, чем мои визиты.

Кабинет был выдержан в той же эстетике, что и мой дом: белые стены, минимализм, панорамное окно в ад Делового Квадрата. Доктор Сомс сидел, как всегда, за внушительным столом, и почему-то впервые я задумалась, человек ли он? Лицо казалось моложавым и гладким, как у куклы, но глаза… В них стояла такая древняя, алгоритмическая усталость, что мне стало не по себе.

– Миссис Залесская, – произнес он, не глядя на меня. Его пальцы уже скользили по голографическому экрану, листая мой файл. – Рад вас видеть. Прошла неделя с момента нашей последней встречи. Присаживайтесь. Система зафиксировала ваш запрос: «Тревожность, нарушения сна». И добавлю от себя – повышенный уровень кортизола. Как вам новый препарат? «Нормотимазин-5», кажется.

Он прекрасно знал, какой это был препарат. Незамысловатая проверка на бдительность.

– Вы человек? – выпалила я. Голос прозвучал хрипло.

Уголки его губ дрогнули в симуляции улыбки.

– Юридически – да. Но мой разум усилен когнитивным имплантом. Это позволяет проводить диагностику с эффективностью в 99,8 процентов. Я – золотой стандарт терапии. – Он склонил голову, его взгляд уперся в голографический экран, где пульсировали графики моего стресса. – Теперь вернемся к вам. Система отмечает гиперактивность в зонах, ответственных за обонятельную память и чувство вины.

Я опустилась в знакомое кресло-ловушку. Оно мягко обняло меня, сразу начиная свой безмолвный допрос.

– Давайте проведем небольшой тест на ассоциации. Это поможет… калибровать терапию. Опишите запах вашего мужа. Первое, что приходит в голову.

В горле встал тошнотворный ком. Пахло… пахло потом, чужим телом в моей постели. Но это было не описание, а физиологическая реакция, яркая и болезненная.

– Я… не помню, – наконец выдохнула я. – Запах был. Противный. Но сам он… расплывается.

– Понятно, – сказал Сомс, будто констатировал температуру. – А теперь попробуем иначе. Вспомните один конкретный, радостный день с ним. Не содержание, а… палитру. Какие цвета были вокруг? Что вы чувствовали кожей? Тепло? Прохладу?

Я зажмурилась, пытаясь насильно выцарапать из памяти хоть что-то. Радостной в моих воспоминаниях была только мечта о белом доме.

– Солнце, – сказала я, хватая первую попавшуюся абстракцию. – Было солнце.

– Солнце, – повторил он без интонации. – Каково это – быть счастливой в тот момент? Опишите физически.

Я не могла. Счастье ощущалось концепцией, а не тем, что касается меня лично. Как будто я читала книгу.

– Это было… правильно, – нашла я самое пустое и бесцветное слово.

Сомс кивнул, и в его взгляде мелькнуло нечто похожее на удовлетворение.

– Кара, давайте вернемся к моменту смерти Дана, – голос стал тише, но не мягче. – Только честно, это важно. Что вы почувствовали, когда поняли, что он мертв? Не подумали, а почувствовали. Первый, самый острый импульс.

Из глубин памяти всплывало лишь одно отчетливое ощущение.

– Тишину, – честно сообщила я. – Как будто наконец-то выключили назойливый, громкий прибор.

Сомс замер. Его зрачки резко сузились, фокусируясь на мне с новой силой.

– «…наконец-то…» – он медленно повторил мое слово, будто взвешивая его. – Интересный выбор лексики. Отражающий облегчение, а не утрату. Это ключевой маркер для… корректировки терапевтического курса.

Он откинулся в кресле, сменив тактику. Голос стал обволакивающим, почти ласковым.

– Ваши сны не проходят?

– Нет, – сказала я, глядя в его бесстрастное лицо. – Мне все еще снится каждую ночь, что я вывозилась в грязи. И не могу отмыться. Никак.

– Никак… – многозначительно протянул доктор Сомс. – Что именно вы чувствуете, когда не можете отмыться?

– Раздражение. – Я посмотрела на него прямо. – И страх, что кто-то заметит.

– Кто именно?

– Что?!

– Кто, по-вашему, может заметить? – Он чуть склонил голову. – Ведь вы живете одна. Верно, Кара?

На мгновение в его голосе промелькнул оттенок любопытства – слишком живой, чтобы быть случайным. Интересно, в системе появилась информация, что вчера вернулась реплика Дана? Если нет, то я вовсе не собираюсь ему упрощать работу.

– А нечто, связанное с биотехникой, считается? – осторожно поинтересовалась я.

Он поднял взгляд – медленно, будто обдумывая не ответ, а сам факт вопроса.

– Биотехника – широкое понятие, – произнес ровно. – Вы о терапевтических протезах? Или о чем-то… более личном?

Я почувствовала, как сжимаются пальцы на подлокотниках.

– Например?

– Некоторые люди после утраты пытаются восполнить пустоту. Заводят питомцев, устанавливают программы симуляции общения или… что-то вроде того. Переносят эмоциональную привязанность на интерфейсы, которые не предназначены для этого. Вы недавно стали вдовой, и ощущение присутствия ушедшего человека не может уйти так быстро. Голос, жесты, привычки…

Я замерла.

– Вы имеете в виду галлюцинации?

– Не только, – он приподнял взгляд. – Иногда психика создает цифровые фантомы. Запечатленные паттерны близких. Нечто вроде эмоциональной эхо-записи, оставшейся после утраты. Вам не кажется, – произнес доктор все так же ровно, – что иногда смерть – лишь изменение статуса доступа? А статус можно оспорить. Изменить. Или… отложить. Потеря тела не всегда означает потерю сознания. Бывает, данные продолжают жить… если кто‑то не отключил их полностью.