Подписал обходной. Своим обещал отвальную, если перевод утвердят. Как минимум, дадут вернуться в Мядель — собрать вещи. Это не арест, когда везут в том, в чём схватили, есть время на бытовые мелочи.
Во вторник явился в кадры. Поездка как минимум вышла проще, потому что не надо покупать билет ни на автобус до Минска, ни на троллейбус до управления. Жаль, что в УВД удостоверение пришлось сдать.
— Не понимаю, к чему такая спешка всё время с вами, — возмущалась кадровица. — То задержан и отстранён, то немедленно вернуть его на службу, то вдруг перевод в прокуратуру… в Прокуратуру СССР! Рапорт перепишите пятнишным числом. Задним.
Он послушно начертал: прошу разрешить перевод в связи с семейными обстоятельствами, умолчав, что родители умерли, жены нет, а брат далеко и совершенно не в Москве. Инспекторша по кадрам объяснила: так надо, и он не задавал вопросов.
— В денежном довольствии потеряете, — бросила напоследок.
Бухгалтерия что-то ещё должна была начислить. Потерял отпуск, хоть год отслужил и отпуск заработан. Да ну, снявши голову, по волосам не плачут. Тем более по перхоти.
В оставшиеся часы до поезда заскочил к Лёхе с Варей. Лёха сразу прижал палец к губам: тихо, баба Матрёна болеет. А в глазах — надежда. Вот как портит людей квартирный вопрос, это ещё булгаковский Воланд отметил. Почти беззвучно посидели на кухне, и Леонид отчалил на вокзал, имея лишь плацкартный билет до Москвы и десятку на возвращение. Клянчить в долг у ОБХССного товарища постеснялся. Эх, сейчас бы машкины грязные три сотни очень бы пришлись к месту.
Состав прибыл на Белорусский вокзал слишком рано. Поскольку развлечений в утренней Москве не много, а любые стоят денег, прогулялся к центру по улице Горького, купил пирожок недалеко от памятника Пушкину, посидел на лавочке и только после этого пошагал к цели.
Их собралось человек десять — трое из республик Прибалтики, один украинец, от БССР тоже он один, остальные из России. То есть только славяне и прибалты, из русских одна женщина, остальные, понятно, мужчины, про «третий пол» мало кто слышал и на Западе в благословенном 1969 году. Что бросилось в глаза, когда знакомились, из милиции пригласили лишь Леонида. А так — прокуратура и КГБ. Вместо большого общего собрания новичков разобрали следователи по особо важным делам, а также прокуроры из управления по надзору за следствием и дознанием в органах внутренних дел. Воронов достался их шефу — Герману Петровичу Каракозову.
Пока сидел у обитой дерматином двери, напряжённо вспоминал. Фамилия очень известная, легенда советского следствия. Вроде был скомпрометирован историей с Гдляном и Ивановым, обвинёнными в непроцессуальных методах при расследовании узбекского хлопкового дела, но подробностей не осталось. А ведь гагаринские реформы только начались, хлопковые схемы процветают, никто и ничто там ещё не шевелил. Значит, с большой степенью вероятности на узбеков бросят кого-то из сегодняшней десятки, участие милиции в тех преступлениях самое непосредственное.
— Воронов? Зайдите.
Каракозов мало походил на грозу преступного мира. Лет сорока с чем-то на вид, в кителе со знаками государственного советника юстиции 3-го класса, по-военному — генерал-майора, он был одутловат, выглядел усталым и нездоровым. Чернявый как Силантьевич. А глаза, что называется, как два сверла.
— Здравствуйте.
Леонид присел. В прокуратуре области он видел следственные кабинеты, заваленные томами уголовных дел и гроссбухами изъятых документов предприятий, у Каракозова царил идеальный порядок. Как минимум, начальник управления Прокуратуры СССР по надзору за следствием и дознанием в органах внутренних дел имел достаточное количество шкафов и сейфов для хранения бумажных богатств.
Сейчас на столе лежала всего лишь одна открытая папка. Тонкая.
— Несколько удивлён, что Комитет Госбезопасности Белоруссии отобрал для борьбы со злоупотреблениями в милиции именно милиционера. Что называется, ворон ворону глаз не выклюет?
— Странно слышать такое, товарищ генерал, — развёл ладони Леонид. — В милицейских окопах товарищеские отношения скорее редкость, чем правило. Друг дружку подсиживают, гадят, доносят, подставляют — только в путь. Не знаю как выклевать, но нассать в глаза ближнему — за счастье.
— Вся белорусская милиция такая?
— Далеко не вся. Большинство приходящих в органы — совершенно нормальные парни и иногда девушки, но паразиты зачастую делают погоду, вынуждают других подстраиваться. Если самим не становиться подонками, то приходится учиться закрывать глаза на злоупотребления коллег, особенно вышестоящих. Я потому и согласился, что чистить грязь надо точно, выборочно, со знанием дела.
— Разумно звучит… Я прочитал справку по вашему делу, из-за которого вы угодили в изолятор на три дня.
— Был ценный жизненный опыт, но повторения не хочу.
— Понимаю, — кивнул Каракозов. — О личной вендетте не помышляете? Хотя, как видно из справки, истинный виновник некто Кондратович уже помещён под стражу.
— Он невиновен, я твёрдо уверен.
— Вот как… Потрачу несколько минут — хочу услышать подробности.
Леонид уложился минут в восемь.
— Перед отъездом в Минск за назначением в прокуратуру я провёл оперативно-розыскное мероприятие. В виде эксперимента миловался со свидетельницей Марией Сушинской — на той самой кровати, где находился Кондратович в ночь убийства.
— У вас лихие методы дознания! — ввернул генерал.
— И действенные. Женщины столь веруют, будто в результате близости взяли мужика за душу, что не особо напрягаются во вранье. Она проболталась, что в ночь на 15 мая Кондратович вылакал полбутылки водки, трахнул её разок и захрапел, а спит он всегда до утра и беспробудно. Сушинская — стерва ещё та. Умеет пользоваться пистолетом Макарова, любовник её научил. Пистолет оказался под рукой, рядом с хрюкающим во сне телом. Мотивов целый букет — устранить начальницу, присвоив весь навар от продажи левого товара, и избавиться от Кондратовича, излишне жадного, в то же время плохого любовника и ненадёжного крышевателя. Дать в зубы другому менту рублей 200 в месяц и кувыркаться с ним в койке — вполне посильная задача. В дом к Софии зашла беспрепятственно, своя же в доску, выстрелила в голову потерпевшей, вернула пистолет спящему ОБХССнику, специально взяв у него «левый» патрон из числа оставшихся после динамовского тира. Этот патрон зарядила в магазин. То есть обеспечила максимум улик в его виновности.
— Логично. А вас как прицепили?
— Кондратович пал на колени перед начальником РОВД, они дальние родственники, тот приказал перевести стрелки на меня. Сейчас ситуация вообще идеальная для Сушинской: милиция схватилась за первого попавшегося подозреваемого, то есть Воронова, но обнаружила, что его чисто подставили, и докопалась до второго и истинного. Бурить шахту дальше, до третьего слоя смыслов, на уровне района и области вообще никто никогда не станет. Машка победила всухую!
— Но поджог вашей избы…
— Вносит элемент неопределённости. У неё мог быть сообщник, баба поступила бы тоньше.
Каракозов раздумывал с минуту.
— Этический момент… Вступать в близость имеете право, это ваше личное дело, но с подозреваемой⁈ Недопустимо.
— Полностью согласен. Но до откровенного разговора с ней, когда проболталась о деталях ночи убийства, её не подозревал. В мелких аферах — да, Маша замазана, но у нас практически вся торговля и сфера обслуживания грешна. На мелочь принято закрывать глаза. Не на убийство.
— Странные у вас дела в Белоруссии. Даже слова какие-то другие — крыша, крышеватель. Смысл понятен… Леонид Александрович! У меня есть подозрение, что в КГБ БССР не ошиблись, рекомендовав вас. Возглавляемое мной управление получит наименование — по надзору за деятельностью органов внутренних дел, без конкретизации о следствии и дознании, УНД ОВД. При нём будет образована своя оперативная служба. Звучит непривычно, для меня особенно дико, прокуратура — орган надзора за законностью, а тут вдруг собственная спецслужба…
