Леонид постарался сохранить нейтральное выражение лица. Опер нагло переврал критерии отнесения железки к холодному оружию, если так подходить, то за каждый мясницкий нож надо карать. И наказание по части второй – всего год. Но Самвел врал настолько профессионально и убедительно, что просто заслушаешься. Мордатый проникся и поплыл.
– Да не знал я… Зарплата маленькая, детки маленькие…
– И писька маленькая? Не плачься мне. Незнание закона не освобождает от ответственности. В тюрьме тоже будешь работать. 40 процентов отчисляешь администрации зоны, остальное сможешь переводить семье. Детки, небось, через 3 года побольше вырастут. Не забудут папку?
Уровень социалистической законности в данной акции давно опустился ниже ноля и продолжал падать в бездну. Но оперативно‑розыскная деятельность почти вся такая.
– Где работаешь? – рявкнул Леонид.
– На хлебзаводе…
Прямо в салоне машины обшарили его карманы, обнаружив заводской пропуск «Кристалла».
– Так… Родион Тимофеевич… – с крайним разочарованием в голосе протянул Карапетян. – Я уж думал, ты реально раскаялся, про деток вспомнил. Нет, обманываешь! Нет тебе доверия.
– Так уволят, если узнают! Не губите…
– Сядешь – всё равно уволят.
– Пощадите, мужики…
Лишь через четверть часа Самвел позволил себе «подобреть» и ещё подумать – давать ли делу ход, если Родион добровольно расскажет о хищениях на заводе.
– Про кражи… Не знаю. Ну, инструмент какой. Те же ножи…
– Как, кстати, ты их выносил?
– Через мусорщика. За бутылку…
То есть десятки бойцов ВОХРа на смене, голевой режим с полным переодеванием и прочие строгие меры борьбы с выносом ценностей не выдержали конкуренции с обычной бутылкой водки за 3 рубля 62 копейки.
– А бриллианты? – Самвел, наконец, перешёл к главному.
– Не, впрямую их не крадут. Там же ответственность всей бригадой, пропал камень – выплачивают втройне. Только растят.
– Растят⁈
– Ну да, растят. Покупает огранщик кольцо в магазине с камушком в три сотых карата и пускает в дело.
– Почему в три сотых?
– Ясно – почему, – удивился неосведомлённости Самвела ножевых дел мастер. – Меньше чем 0.03, народ их называет осколками, гранят восьмигранки, Кр17. А растить нужно Кр57. Не въехали? Это основной стандарт огранки. Огранщик выточил Кр57 такого же цвета и качества, как его камень, но подложил меньший, 0.04 и забрал себе. Тот подложил. Потом поменял 4 сотки на 5 соток. И так до полкарата.
Леонид мысленно застонал. Выходит, как «растить» бриллианты знает самый последний слесарь «Кристалла». Как нечто очевидное и само собой разумеющееся. Неужели Боря Синьков не в курсе? Шаткие подозрения в адрес ОБХССника выросли в разы. И почему Васильев ничего не сказал?
– Сколько же времени нужно, чтоб превратить осколок в полкарата? – спросил у новоиспечённого информатора.
– Не осколок, а Кр57, я же втолковываю…
– Не суть. Если на сотую карата на каждом камне, то за несколько смен – получится?
– Не‑а. Заметят. Кто не хочет залететь, меняет не больше одного камня за смену. И то, надо чтоб подходил по цвету и качеству, тогда хрен подкопаются. Полгода.
– Не быстро, – понял Самвел. – А каратник?
– Не знаю. Наверно – вообще нет. Карат и больше под строгим контролем. Дают только нескольким мастерам, и у каждого над душой технолог висит. Почти всё – мелочёвка.
Потому что крупное сырьё Де Бирс и так забирает по хорошим ценам. А камни в сотые и десятые доли карата выгоднее перерабатывать в СССР с дешёвой рабочей силой, тем более на производстве со сплошь ручными операциями, вспомнил Леонид объяснения главного технолога. Кстати, пронести исходный Кр57 в производственную зону проще простого. Например, распотрошил папиросу, всунул камень и снова засыпал табак… Уточнил:
– Родион, а выращенные брилы тоже вывозит мусорщик?
– Не знаю. Василий бы в золоте купался, а не клянчил на бутылку.
– Если есть одна брешь, найдутся и другие, – предположил Самвел. – Родион, о ком ты конкретно знаешь – кто увлекается выращиванием?
– Хоть режьте, фамилий не назову. Я же не огранщик! Так, люди разговоры разговаривают, я их слышу краем уха. Вроде как выращивание – в порядке вещей. В допуски укладываются, завод убытка не видит. А немножко жену порадовать – кому от этого плохо?
Всё вокруг колхозное, всё вокруг моё… И не только на Колхозной площади Смоленска. Социалистическая мораль не осуждает несунов. Если человек работает на заводе, выпускающем гвозди, неужто он пойдёт в магазин покупать гвозди для своей дачи?
Не верящий своему счастью, Сидоров был отпущен, подписав признание в хищении металла с завода и в изготовлении холодного оружия для продажи, а также подмахнул соглашение о сотрудничестве и неразглашении. Самвел оставил себе якобы как улику только самый большой тесак, он ему понравился.
Мордатый сбежал, Самвел подсел на заднее сиденье со Славомиром и Леонидом.
– Что будем делать, мушкетёры? – произнёс подполковник.
– Нужен тотальный обыск всех рабочих мест, личных шкафчиков в гардеробе и подсобок в режимной зоне. Не оперативный осмотр, а официально – с санкцией, с протоколом, с понятыми, с фотофиксацией, – Лёня сморщился, словно поражённый зубной болью. – Как не вовремя Громов уехал! Но всё равно, людей мало. Чтоб до понедельника управиться, надо оперов 30 или даже 40, рабочих мест – сотни.
– Обыск по всей форме? Вот сейчас, Леонид, в тебе заговорил прокурор, а не опер. И правильно, – одобрил Заде. – Наш молодой герой прав. Никакой гарантии, что хмырь Сидоров будет молчать. Да и наши копания в отделе кадров привлекли внимание, самые ушлые уже могли спрятать левые камни. Ждать нельзя!
– Все согласны? – спросил Самвел. – Тогда действуем. Славомир, бери машину и гони в Москву. По телефону я не могу объяснить Громову, почему началась такая спешка. Операцию назначаем на утро воскресенья. До утра понедельника управимся. Леонид, любовничек, выспись! А то носом клюёшь. Я сажусь на телефон в УВД и обзваниваю московских. Местных оперов привлечь бы… Но как вспомню Синькова…
– Совершенно согласен, – подтвердил Леонид. – У засранца точно рыло в пуху. Надо бы установить – как именно.
Славомир пересел за руль, отвёз бригаду к гостинице и рванул в Москву, даже не поднявшись к себе в номер. По тем дорогам и далеко не на самой скоростной в мире тачке путь Смоленск‑Москва отнимал порядка шести часов плюс езда по городам. Остальные поднялись в номер к Самвелу, там расписали порядок действий на сегодня и завтра, кто за что отвечает.
– Леонид‑джан, – сказал в конце совещания Карапетян. – Твоя работа будет прокурорская, официальная. Фотографируй, опечатывай найденные камни. Геммологи потом разберутся, оценят. Пока что отдыхай.
– Отдохну. Но одна вещь не даёт покоя. Чистая арифметика! Допустим, огранщик растит камень. Пусть даже каждый огранщик превращает за полгода три сотых карата в половинку. Но ведь это мелочь в масштабах завода, он отгружает на миллионы, на десятки миллионов долларов! Так сильно уронить валютную эффективность выращиватели не в состоянии, и мы скоро в этом убедимся, когда посчитают суммарную стоимость спрятанных левых камней. На «Кристалле» происходит что‑то более серьёзное, а мы пока не видим.
– Не переживай, – успокоил подполковник. – Когда у нас будут доказательства выращивания, это тебе не кухонный нож слесаря. Выращивание – уже серьёзное преступление, хищение в крупных размерах, будем прессовать огранщиков, выжимать их досуха. Кто‑то наверняка даст зацепки, тогда и поймём полную картину воровства. Дуй к себе в номер! А не в номер Наташи.
Айварс на его месте точно не ограничился бы столь лёгкой подколкой, прикинул Леонид и действительно завалился в номере на кровать, где с чистой совестью дрых до начала шестого. Проснулся, чувствуя душевный подъём. Бодрила мысль о завтрашней акции, при любом раскладе она принесёт плоды, расследование сдвинется с мёртвой точки. И воодушевляла перспектива новой встречи с Наташей.
