Кающаяся (ЛП) - Абнетт Дэн

Это был дьякон храма, сказавший мне, что видел нищих и проклятых во дворе, но несколько дней бури вынудили их отправиться на поиски убежища. Он предложил мне исследовать арки под виадуком или, возможно, богадельню, которая занимала часть крипты под храмовым комплексом. Было заметно, что его озадачили мои расспросы.

В богадельню вела небольшая каменная лестница сбоку от двора. Это помещение было немногим больше столовой, и оттуда воняло вареной капустой. В сыром помещении альмонарий и его неопытный помощник готовили скудный завтрак. Помещение было переполнено обездоленными, которые пришли сюда не столько для того, чтобы укрыться от бури и дождя, сколько для того, чтобы получить миску похлебки.

К тому времени я промокла до костей и была настолько растрепанной, что сама бы сошла за нищенку. Я спросила у альмонария, видел ли он кого–нибудь из проклятых, и тот ответил, что видел несколько, но не узнал Лайтберна по моему описанию. Думаю, для него все проклятые и бродяги одинаковы: всего лишь сборище оборванцев, стоящих в очереди за супом и проходящих мимо. Альмонарий просто не обращал на них внимания.

Лайтберна там не было. Интересно, солгал ли Черубаэль, или же просто разыграл меня, отправив в бурю с дурацким поручением. Однако он никогда не проявлял ко мне злобы — странность, когда речь заходит о демоне — поэтому казалось нелогичным, чтобы Черубаэль намеренно причинил мне вред.

Далее я поговорила с несколькими нищими и бандитами. Некоторые видели проклятых в то утро, а двое решили, что узнают Лайтберна по моему описанию. Изгнанники Королевы Мэб не считают друг друга безликими и одинаковыми, впрочем, я думаю, это сильно связано с их постоянной настороженностью в отношении незнакомцев, потенциальных опасностей и посторонних, посягающих на их участки.

— Да, приходил сюда один, — сказал нищий. — Он сам был проклятым, забрал остальных. Это было сегодня, рано утром.

— Забрал их? — переспросила я.

— Он приходит каждые пару-тройку дней, предлагает деньги или еду тем, кто поможет облегчить его бремя.

Некоторые принимают предложение, некоторые нет.

— Как же они ему помогают?

— Думаю, — встрял другой, — они дерутся за него. Бедняги часто возвращаются израненными и истекающими кровью. Вот почему я никогда не ходил с ним.

Я знала, что в городе существуют бойцовские ринги, незаконные поединки для ставок и спорта. Меня не удивило, что те, кого использовали для этого подпольного порочного дела, набирались из нищих и проклятых — за несколько жалких монет или корку хлеба. У города черное нутро, и сталкиваться с доказательствами его убогой жестокости особенно неприятно.

— Куда они уходят? — продолжила я.

— Говорят, они спускаются в костницу.

Костницей называют Оссуарий Святого Бельфега, катакомбы, в которых покоится прах павших в Орфеонической войне. Бесчисленное множество костей аккуратно сложены повсюду, чем напоминают жуткий дровник. Склеп находился на противоположной стороне храмовой мостовой, под колокольней и Старопоточной стеной, и к тому времени, как я добежала до него, снова промокла насквозь. Казалось, буря всерьез собралась утопить город в воде и мраке.

Пройдя через маленькую калитку, я проникла в узкий зал, погруженный в полную темноту и воняющий сыростью. Сквозь мрачные арки по обе стороны слабо виднелись камеры, в которых были сложены кости, старые кости павших воинов. Здесь храбрецы и трусы смешались без разбора. В конце концов, смерть уравнивает всех, как говорится в притче, а жизнь праведная стоит не больше и не меньше жизни неправедной.

За каменным залом ступени ещё круче уходили под землю, и мне пришлось пробираться наощупь. Стены были покрыты плесенью и лишайником, а голая каменная кладка была отполирована, как стекло, потоком кальцинированной воды с мостовой. Это — граница, где живой город наверху сменялся его мертвым и погребенным фундаментом, сложенным из обломков ушедших дней. Я проникла в развалины корней города, слой уплотненных руин, на которых стоял нынешний город. Здесь, внизу, покоилось прошлое — спрессованные слои предыдущих Королев Мэб — свернутые подобно листам бумаги, на которых город строил и перестраивал себя, будто усталый пловец изо всех сил пытался удержаться на плаву. Здесь, внизу, лежали обломки — смесь фрагментов никому не нужных вещей и строений, которые никто больше не желал и не помнил. Мне казалось, что здесь, внизу, можно найти всё, что когда–либо было потеряно или забыто. Когда–то давно эти фрагменты попали сюда, вниз, ускользнули с поверхности земли, спрятавшись от дневного света.

Я надеялась, что Лайтберна также можно отыскать среди всего этого моря забытого и потерянного.

Каждый пролет лестницы открывал затененные галереи костницы, где на каменных полках громоздились связки длинных костей, а на краях лежали табачного цвета черепа. Темнота окутывала все вокруг, во многих местах с потолка струились ручьи, ведь дождевая вода устремляется во тьму так же как забытое. Интересно, сколько времени должно пройти, чтобы дождевые потоки начали заполнять камеры катакомб?

Я подошла к другому туннелю склепа, по которому продолжила путь. Вокруг никого не было, но железные крышки фонарей вдоль стены все еще были теплыми на ощупь, как будто их не так давно потушили. Пахло свечным жиром, гарью, а также едва уловимым пьянящим ароматом смеси лхо, «’роматиком», который стал таким популярным пороком.

Вскоре из темноты донеслись голоса. Я слилась с непроглядной тенью стены и вгляделась в синий мрак. Конечно, у меня были опасения. Хорошо, что с собой у меня припасена четырехстволка, застегнутая в кобуре под пальто, и запасные патроны на поясе. Харлон Нейл, которого жизнь приучила к предусмотрительности, настоял, чтобы никто из нас не выходил за стены «Бифросда» безоружным.

В комнате неподалеку находилось около семи или восьми человек, которые болтали друг с другом, завершая свою работу. Один из них, судя по мундиру — старший вахтенный офицер, прикреплял к шесту светящийся шар, чтобы помочь товарищам увидеть обратный путь на поверхность, так как их фонари уже погасли. В желтоватом свете шара я разглядела остальных. Женщина-бродяга в фартуке собирала в коробку травяные мази, бинты и коричневые аптечки, несомненно, украденные из какого–то медицинского заведения; еще одна женщина, постарше, закутанная в поношенную шаль, бросала вещи в побитое металлическое ведро; двое мужчин в прескверном настроении собирали старые топорики, короткие клинки, дубинки и тому подобное, отправляя их в большой комод, который, очевидно, когда–то величественно стоял в какой–то монастырской трапезной для хранения стихарей, свечей и алтарных покрывал. Третий мужчина, чуть старше юноши, стирал надписи с досок, прикрепленных к стене, в то время как четвертый, совсем пожилой человек, устроился на детской табуретке и помогал своим товарищам энергичными советами и инструкциями. Старик был ветераном и все еще носил свою залатанную военную шинель. Его трескотня прерывалась приступами мокрого кашля, и тогда старый вояка снова набивал глиняную трубку «’роматиком» — очередной порцией едкой травы.

Наконец, последний из них, судя по татуировкам, вне сомнения был обремененным. Он закрывал ворота из железных прутьев на цепь.

— Я не слишком опоздала на спорт? — спросила я на уличном мабисуазском, выходя на освещенное фонарем пространство.

Все уставились на меня с удивлением и несколько недружелюбно.

— Что ты тут забыла, милочка? — спросила пожилая женщина.

— Тебе здесь не место, — согласился старый солдат, поворачиваясь на табурете, чтобы смерить меня злобным взглядом. — Давай, топай.

Его глаза выглядели осоловевшими от выкуренного «’роматика».

Я заметила, как высокий обремененный напрягся и сунул руку за бедро, чтобы положить ее на какое–то оружие. Вот за ним надо особо внимательно следить.

— Но я хочу заключить пари, — продолжила я с невинным видом. — Разве здесь не делают ставки на спорт?