Кающаяся (ЛП) - Абнетт Дэн

Я заблудилась. Тайные указатели из костей были моей единственной помощью. Я надеялась, что, возможно, они и были моим собственным божественным заступничеством. Я доверилась им и последовала по мрачному указателю.

— Дай мне свой фонарь, — вдруг раздался голос.

Это меня немного удивило. С начала спуска в катакомбы раздавалось так много странных звуков, что я начала отмахиваться от них как от галлюцинаций, но вот один из таких звуков внезапно стал реальностью.

— Не дам, — ответила я, поворачиваясь и поднимая фонарь, чтобы рассмотреть тени.

— Дай его мне.

Мужской голос. Запыхавшийся и, судя по тону, испуганный. Я почувствовала запах пота.

Незнакомец вышел на свет лампы. Уличный бродяга, одетый в скудную грязную одежду. Человек невысокого роста был крепко сложен, на лице виднелся старый шрам от ожога лазером. В руке он сжимал ржавый нож, острием ко мне. Лампа была небольшой, но глаза бродяги все равно прищурились от ее света.

— Дай мне его, — повторил незнакомец. — Мне нужен свет.

— Ты участник игры? — спросила я, не сводя глаз с ножа.

— Чего?

— Игра. Ты в игре?

Он кивнул и похлопал себя по груди. Там был приколот зеленый жетон, похожий на медаль, а на нем цифра «9».

— Как тебя зовут? — спросила я.

— К черту имя, девочка. Дай мне лампу.

— Не дам, — ответила я, — она мне тоже нужна, чтобы найти дорогу. Но если ты назовешь мне свое имя, я поделюсь светом. Ведь ты тоже заблудился, как я смотрю.

На лице мужчины читалось страдание, причиной которому был страх.

— Эйлинг, — представился он.

— Нам обоим нужен выход, Эйлинг. Нам здесь не место, не стоило сюда идти.

Эйлинг кивнул.

— Сыграть в игру за несколько пенни, — уныло ответил он. — Я думал, это будет легко. Но здесь, в этой проклятой яме, что–то есть.

— Другие игроки?

— Нет, не они. Анатомы. Уроды проклятые. Ты видела их работу, точно должна была.

Эйлинг, ветеран Милитарума, жил в нищете на городских улицах, его положение резко ухудшилось, когда ему отказали в пенсии. Тогда он вступил в игру в отчаянной попытке заработать грош. Бродяга поведал мне, что анатомы раньше были работниками оссуария, жившими в самых глубоких частях катакомб и не выходившими на поверхность. Они стали самостоятельным племенем, живущим в мире человеческих костей, который давным-давно свел их с ума и превратил в дикарей.

Это и многое другое Эйлинг рассказывал, пока мы шли под светом лампы. Он вел себя дерзко, будто бы взял меня в плен и теперь был главным, однако мне также казалось, что он просто рад моей компании. Бродяга говорил свободно, без расспросов с моей стороны, оживленно болтая сейчас, когда он видел свет и реального собеседника. Он пробыл в подземелье всего два часа, но этого времени хватило, чтобы одиночество и густая темнота жестоко наказали его.

— Ты знаешь Реннера? — спросила я.

— Реннера?

— Да, номер три.

— О, Лайтберн. Да. Его–то я знаю. Он уже играл раньше. Он говорил мне не вступать в игру, но были нужны деньги. Это тяжело, сказал он, тяжело для рассудка, и я ответил ему, я сказал, что был в битве при Кастон-Филд с Шестьдесят Первым полком, я–то знаю, что такое тяжело.

— Я был неправ, — добавил Эйлинг после паузы. — Это и вправду бъет по рассудку. Быть одному, да еще в такой темноте. Наверное, вот каково это — быть мертвым.

— Я не думаю, что быть мертвым на что–то похоже.

Он пожал плечами. Эйлинг был несчастным, но его присутствие придало мне сил. Теперь этот человек стал потерянной душой, а я — его светом и божественным заступником. Это наводило на мысль, что мой миф может разыграться совсем по-другому.

Мы достигли длинной галереи, где из костяного мусора было собрано много жутких скульптурных экспонатов. Черепа, насаженные на змеевидные стволы из сплетенных позвонков, смотрели на нас как ламии из допотопного мрака. Черепа висели в корзинах с ребрами, как птицы в клетках. Скелетообразное чудовище с огромным количеством длиннющих ног притаилось, будто гигантский паук. На нем покоилась замысловатая корона из ключиц.

— Сегодня все по-другому, — сказал он, затем взглянул на меня. — Сегодня? Сегодня вечером? Я понятия не имею, который час. Уже наступила ночь?

— Здесь всегда ночь, — ответила я. — Почему ты говоришь, что что–то изменилось?

— Что–то их взбудоражило. Анатомов. Лайтберн говорил, что они держатся особняком и избегают игроков, когда те проходят. Но не сегодня. Они поднялись на эти уровни. Я видел мельком тени и слышал их. Думаю, они нас перехватывают.

— С чего бы это?

— Полагаю, что–то поднялось из самых глубин, — продолжил он, — и погнало их к свету. Так уже бывало раньше.

Я не придала этому значения. Разум бродяги играл с ним злые шутки.

— Почему ты так говоришь, Эйлинг?

— Я слышал шум. А ты нет? Время от времени раздается громкий стремительный звук, будто… ветер гудит в деревьях. Или волны гремят в море.

— Здесь нет моря, — заверила я его. — Или каких–нибудь деревьев.

— Но я слышал, — настаивал Эйлинг. — Шум моря. Скорее всего, город погружается в огромное подземное море, а приливы и отливы затопили глубины подземелья и загнали анатомов на верхние уровни.

В этот миг ветеран остановился. Мы оба это сделали. Еще один короткий звук, будто крыса зацепила кости в темноте.

— Ты знаешь, как отсюда выбраться? — спросил он очень тихим и напряженным голосом.

— Не могу дать утвердительный ответ, однако надеюсь на это.

Я следила за указателями. Эти странные заранее разложенные кости все еще казались указателями, хотя я уже начинала подозревать, что, как и в случае с Эйлингом, мой разум просто наводил порядок там, где его не было. Эта большеберцовая кость — была ли она помещена туда специально, чтобы указать путь, или же она просто лежала там, где упала?

Неужели я следовала шаблону, построенному моим разумом? Таких поручений я не давала.

Эйлинг внезапно схватил меня за рукав.

— Это что, свет?

Хтоническая чернота впереди действительно побледнела, и это не было обманом зрения. Яркое сияние, похожее на сценический свет, становилось все ярче по мере того, как мы быстро приближались к нему по гальке пястных костей. Наконец возник свет.

Он блеснул в глаза мягким белым сиянием с зеленым оттенком. Мы прошли под высокой аркой из позвонков вдоль длинной костяной колоннады, где каждая вертикальная бедренная кость оканчивалась навершием челюсти.

За ней обнаружилась лишь огромная комната, которая не была столь желанным выходом наружу. Мокрые стены поросли водорослями, которые испускали фотолюминесцентную дымку, наполнявшую помещение мягким, как снег, светом. Деревянные скамьи, взятые из какого–то храма и уже сгнившие от старости и плесени, были расставлены рядами вдоль всей пещеры. Они были заняты. Скелеты-прихожане, привинченные и прикрученные к скамьям, сидели лицом вперед, держа истлевшие псалтири на сгнивших коленях или костях пальцев. Сотни мертвецов восседали в безмолвной молитве.

Я видела, куда направлены их взгляды, для чего их всех прикрутили к скамьям.

Сердце дрогнуло. Наконец–то я нашла ангела, которого я так жаждала, дабы он даровал мне ясность мысли и уравновесил демонов, отравлявших жизнь.

Но ангел был давно мертв.

ГЛАВА 9

Ангел висел на кресте перед пародией анатомов на храм. Он был распят, железные гвозди торчали из рук, лодыжек и распростертых крыльев. Кости ангела покрылись водорослями, которые источали холодный свет, как и стены пещеры.

— Они двинулись умом, — пробормотал Эйлинг. — Это их величайшее осквернение.

Я кивнула. Анатомы наполнили все камеры оссуария мерзкими скульптурами, извращенными и причудливыми, обезображивающими естественные формы. Но конкретно эта казалась еще большим позором, потому что в каком–то смысле она была красивее остальных — великолепная крылатая фигура, прибитая гвоздями к деревянным балкам.