Ольга Кипренская
Тайна проклятого рода
Предисловие
Он лежал на спине, раскинув руки. Открытые глаза невидяще смотрели в пасмурное петербургское небо. До глухого тупичка парка доносились звуки духового оркестра и людской смех. Александр Врановский присел рядом и провёл по лицу покойного рукой, закрывая глаза. Где-то рядом занимались делом и сыщики из Тайной Канцелярии, и городские жандармы, но к князю никто не подходил, давая побыть наедине с отцом. Ещё несколько часов назад было всё хорошо, а вот как обернулось…
–Так и нашли? – коротко он бросил жандарму.
– Так точно, ваш сиясь! – ответил тот, поведя от усердия головой из стороны в сторону. – Ничего не трогали до вашего прибытия-с и особого распоряжения!
Князь кивнул, отошёл в сторону, снял перчатки, достал стилус и принялся прямо на песке чертить какие-то знаки. Ветер усилился и донес отчетливый аромат гиацинтов с клумбы.
Маг поморщился, жандарм ещё сильнее завертел головой и дал знак своим разойтись подальше. Оцепление зашевелилось и с готовностью расширило круг. Попадать под руку и чары государева магика никто не хотел. А ну как прицепится какая чесотка?
Мужчина прикрыл глаза, вслушиваясь, вчитываясь в пространство вокруг покойного, пытаясь понять последние часы жизни. Ничего. Ровным счетом ничего. К навязчивому запаху гиацинта примешалась тонкая струйка приторного жасминового аромата. Он нахмурился.
По всему выходило, что покойный просто шел по парку, потом схватился за сердце и рухнул прямо посреди тропы. Пожилой человек, бывает.
Только вот глава Тайной Имперской Канцелярии на здоровье никогда не жаловался. И в любви к одиночным прогулкам рано поутру в городских парках замечен не был.
Зато имел много сильных и влиятельных врагов. Очень влиятельных.
Князь затоптал письмена, рассеивая заклятие. Жандармы следили за ним с почтительного расстояния. Молод-то молод, а говорят уже волкодав похлеще батюшки. Недаром его государь привечает. И в Академии лучшим был, да не на обычном факультете, а на Том Самом. Где не просто магиков готовят, а тех, кто может вредное колдунство отслеживать и на страже государевых интересов стоят.
– Ваше сиятельство, мы всё осмотрели, разрешите забрать тело в морг? – невысокий человек в штатском с такой непримечательной внешностью, что как посмотришь, тут же забудешь, вопросительно посмотрел на Александра.
– Да, да, конечно, Андрей Иванович, прошу вас. – князь чуть посторонился, пропуская мужчину вперед. Заместитель отца сразу взял на себя основную часть расследования, но всё так же незаметно, исподволь, оставаясь в тени. Как и при жизни Михаила Врановского. Эдакая “серая лошадка” на которой и держится всё дело.
– Вы верхом, Александр Михайлович? – мужчина подал знак помощнику подойти и забрать безвременно усопшего.
– Да, так быстрее вышло. Как узнал, сразу же примчался сюда.
Андрей Иванович кивнул, наблюдая, как тело укладывают на носилки, а потом, замявшись, протянул небольшой плотный конверт.
– Вот, нашли в кустах, закрытый заклятьем. Видимо, в последний момент успел запечатать.
– Волошина Е.– прочёл князь проявляющиеся буквы. – Кто такая?
Заместитель пожал плечами, не меняя выражения лица. Врановский ещё больше нахмурился, не было никакого конверта в видениях. Но какой силы должен быть колдун, чтобы так «поправить» реальность? И ладно бы поправить – не оставить следов!
– На конверте заклятие крови стоит, распечатать может только тот, кому оно адресовано. Ну или спустя сорок дней вы можете попросить у императора допуск ко всем делам покойного батюшки, – Андрей Иванович проводил взглядом носилки с телом. – Попробуем найти её раньше, но негласно.
Александр кивнул. Если отец в последний момент постарался спрятать конверт, значит, дело было архиважным и привлекать внимание к нему не следовало.
Фамилия казалась смутно знакомой, не единожды слышанной, но где именно слышанной, он не помнил. Вроде в связи с делами отец её не упоминал, а личное… личное всяким могло быть. Да и не личное тоже. Не все дела отца были открыты даже ближнему кругу. Далеко не все.
От запаха гиацинта и жасмина начала болеть голова, и князь Врановский поспешил к выходу из парка. Он здесь более не нужен, а дел предстоит переделать немало. Надо передать матушке, как раз на курорт уехавшей, чёрную весть, распорядиться насчёт похорон, разобрать, сколько можно, бумаги отца, заслушать доклад следствия, встретиться с государем… Волошина ещё эта.
И что-то во всей этой картине казалось неправильным – даже более неправильным, чем внезапная смерть нестарого ещё мужчины. Уже подъезжая к дому, он понял, что именно не давало ему покоя в парке.
Жасмин.
Настоящий жасмин никогда не рос в парках и уж тем более не цвёл.
Врановский резко развернул коня и поскакал обратно. Странно, что на это никто больше не обратил внимание.
Глава 1
Жених был хорош. Наверное, хорош. По крайней мере, молод. Всего-то двадцать годочков.
На это его качество тетушка Милослава оченно напирала, добавляя, что с женихами беда, и больше молодых в округе попросту не водится. Если не считать Никифора Петровича из именьица Будькино, что в двадцати верстах, конечно.
По тетушкиным меркам и Никифор Петрович был не стар – всего-то пятьдесят лет в позапрошлом годе исполнилось. И зубы он свои сохранил почти все, что она считала большим достоинством, намекая, что если есть зубы, то будут и дети. И волос на его голове сколько-то оставалось.
А то, что Никифор Петрович трех жен схоронил, и всех младше себя…То, конечно, было подозрительно, но не сильно. Одна в родах померла, вторая – перед самыми родами. А третью в том же позапрошлом годе то ли нечисть болотная утащила, то ли заезжий гусар. Ни нечисть, ни гусара никто не видал, и уточнить, чья вина, не удавалось. Главное, Никифора Петровича признали холостяком, и он вновь вышел на брачный рынок, вместе со своим именьицем и стадом голландских коров.
К коровам тетушка Милослава питала особую приязнь, и они в ее глазах оправдывали все возможные жениховские недостатки.
Катенька, вернее, Катерина Штефановна Волошина с такими-то теткиными доводами не соглашалась. Менять молодость и свободу на стадо коров, пусть и голландской породы («по два ведра ведь доятся, по два ведра!») она не хотела. Тетушка на это гневалась сильно, махала руками и говорила, что Катенька блажит, в ее годах коровами… тьфу, женихами, перебирать негоже.
А Катенька в ответ возмущалась, что годы ее вполне нормальные.
Ну да, двадцать один ужо, не семнадцать. Но, скажите на милость, чем двадцать один семнадцати хуже? И кто вообще придумал, что в двадцать один девица – перестарок, и должна собою жертвовать абы кому? По ее сведениям, в просвещенных еуропейских странах двадцать один годок и даже двадцать пять за возраст совсем не считались, аглицкая королева вон в двадцать лет замуж вышла, и многие утверждали, что поспешила…
Двадцать один ей, кстати, вот только-только исполнилось. С утра и стукнуло.
Потому старый барский дом в сельце Малые Шарпенуазы, бывшем когда-то Тещиным тупиком, с этого самого утра наполнился непривычной суетой. Так-то жизнь в нем текла размеренно и спокойно, настолько спокойно, что даже мухи – и те ленились жужжать, ведь майское солнце так и подпекало глянцевые спинки и радужные крылья.
Лень эта мушиная заразною была: девки-прислужницы зевали, и сами ползали, как ленивые мухи. Мухами же их обзывала ключница Парфеновна – матриарх Малых Шарпенуазов, родившаяся, как говорили, еще в те времена, когда они были Тещиным тупиком.
В честь именин барышни Парфеновна открывала все окна, старательно изгоняя из темноватых комнат сырость и запах плесени, гоняла девок, заставляя раскладывать на солнцепеке подушки да перины. Кухарка на кухне что-то парила да жарила, и вкусные ароматы разносились вместе с раскаленным воздухом, долетая что до комнат, что до двора.
