Тайна проклятого рода - Кипренская Ольга

Идти замуж за Ванюшеньку, пусть даже маслил он кок и расчесывал бакенбарды, никак не желалось. Выглядел потенциальный жених… для Шарпенуазов, тем более Малых, может, и внушительно, но вот от них верст на сто ближе к столице – так и смешно.

Катенька неплохое образование для барышни получила: как-никак, пять лет в пансионе столичном провела. Пусть и не высшего классу, все больше купеческих дочерей там воспитывали, а если дворянок – то из младших ветвей старых родов, но управляла этим пансионом француженка весьма достойная. И преподавательницы в нем были умны, девиц учили и языкам, и истории с географией, и манерам великосветским. Вкус привить пытались правильный, воспитанной барышне приличествующий.

Вкусу, приличествующему воспитанной светской барышне, Жан-Иван никак не соответствовал.

Ну а кроме вкуса, Катенька воображением обладала бурным, а потому оно живо рисовало ей и жениха в штанах со штрипками под венцом, а потом сразу – семейную жизнь. Даже не с ним, а с его маменькой. Маменька, уперев руки в боки, в нарядном своем платье из китайского шелку благородного винного колеру и в шали с розанами, ломилась в супружескую спальню со свечкою наперевес.

От картины этой девицу Волошину дрожь пробрала, что Сосипатрой Осиповной замечено было немедленно.

– Вот, правильно дрожит у тебя девка! – Сообщила она тетушке Милославе. – Я и сама-то таперича без дрожи спать не могу. Пистоли вона, в кровать кладу. И пули к ним серебряные купила, заговоренные. Триединый детей своих от нечисти, конечно, бережет, но вот с заговорённой пулей оно, как-то, и надежнее. – Глубокомысленно заключила она, и Катя с нею согласилась, что да, с пулей – оно надежнее.

А Жан возвел глаза свои к потолку. Даже не возвел, а закатил, и Катя только тогда заметила, какой удивительной незамутнённой голубизны жениховские очи.

– Катерина Штефановна! – Протянул он – Ну неужто и вы верите во всю эту простонародную чушь? Современная наука убедительно доказала, что серебряные пули, пусть даже заговоренные, ни на оборотней, ни на вурдалаков не действуют. Да и не видали ни оборотней, ни вурдалаков в наших краях вот уже несколько десятков лет.

– А чего б и не верить? Это у вас, в университетах, оборотни и вурдалаки ученые, а у нас тут оне безграмотные, читать-писать никто, поди, не учил, вот и не знают, как оно, по науке. – Осадила сына Сосипатра. – Нечего с матерью спорить, мать жизнь прожила, мать знает…

Земцова вздохнула коротко, оглядев пустую рюмку, но тетушка Милослава сделала вид, что намеку не поняла, и бутылку с мадерой не тронула. Потому гостья продолжила:

– Оно, конечно, может, и волки озоруют… – Признала. – Но вот скажи мне, Катерина, тут намедни, аккурат в полнолуние прошлое, кузнецова дочка пропала из Опухликов. Девка там не чета тебе, кровь с молоком была! Пуда четыре весу, мешки с мельницы сама таскала… С волком бы, конечно, не справилась, но папаньку во хмелю угоманивала. И пропала. Коль волки утянули, такую-то без следа бы не доели, хоть что-то, да оставили.

– Косу бы оставили, – решила согласиться с нею Катерина, и жених снова красноречиво вздохнул, чем вдохновил ее на новые домыслы. – Сарафан опять же, лапти. Согласно последним научным изысканиям волки лыко не едят! – Добавила она, и брови тетушки сошлись на переносице, показывая – отпугнет своими научными знаниями Катя жениха, тетушка ей нового все равно найдет, ибо в хозяйстве муж какой-никакой, но необходим.

Сосипатра Осиповна пару раз растерянно моргнула. О лаптях и косах она явно не задумывалась. Что, впрочем, надолго её из разговора не выбило.

– А я ж о чем говорю! – Радостно объявила она и, презрев приличия, сама за бутылку с мадерой ухватилась. – Ни косы, ни лаптей. Так еще и аккурат в полнолуние!

Тетушка Милослава схватилась за сердце. Как Катенька подозревала – за-по мадере. Но сын Земцовой поспешил ее успокоить:

– Маменька недавно изволили слушать, как я читаю новую роману барона Ольшеври, – сообщил он. – Аккурат там об американцах было и вурдалаках… Впечатлились сильно.

– Американцами? – Шепотом поинтересовалась Катя.

– Вурдалаками…

И рассказывала бы Сосипатра Осиповна еще долго о вурдалаках, но – закричали…

Глава 2

К кабинету, из которого и доносился отчаянный девичий вопль, Катя умудрилась добежать первой. Уже под дверями она подумала, что неплохо было бы пустить туда поначалу потенциального жениха – как-никак мужчина, вот пусть и спасает слабых дам. Ну, или хотя бы его маменьку – вдруг она с пистолями, а там на самом деле…вурдалак.

Но Жан-Иван умудрился отстать даже от своей маменьки, которая дышала тяжело, однако упорно стремилась к двери. Да и подмога прибыла: почти одновременно с Катенькой прихромал дядька Лукьян, обычно не покидавший конюшню и единственную барскую лошаденку, старую кобылку, с которой Лукьян и вздыхал-то всегда на пару, исключительно в унисон. В старческой, но на диво крепкой и неподрагивающей руке, Лукьян держал вилы. Так держал, что барышня Волошина устыдилась своих трусливых мыслей и, чуточку прижмурившись – так, самую малость – заскочила в кабинет.

Визг меж тем стал вовсе отчаянным, и это было более, чем странным, ибо ни одного живого существа, окромя Дуняши, старостиной дочери, там и вовсе не было. Неживого тоже.

А потому в комнатку, невеликую и темную, втянулся даже потенциальный жених – потихонечку, бочком-боком и благоразумно стараясь держаться поближе к маменьке.

Дуняша же, воодушевившись прибывшими слушателями, начала выводить рулады еще старательнее. Девка она была здоровущая, кровь с молоком, красотой обильная – чуть менее обильная, пожалуй, чем Сосипатра Осиповна, но с возрастом обещала ту перещеголять.

– Ты чего орешь, оглашенная? – Возмутился дядька Лукьян, оценив диспозицию и супостата не обнаружив. Для верности, и чтобы услышанным быть он даже вилами по полу стукнул.

От удара зазвенели, задзынькали статуэтки на полках книжного шкафа, А Дуняша, резко перестав орать – тишина ударила по ушам почти так же резко, как до этого крик – ткнула метелкой из петушиных перьев куда-то в район писчего стола и громко объявила:

– Я тут пылюку гоняю, а оно вона, появилось!

На столе красовался ларец.

Катенька точно знала, что еще с утра никакого ларца там не было – самолично за столом этим сидела, приход за яйца, проданные купцу Пархоменко, считала. По всему выходило, что с нынешними ценами на зерно курей держать и вовсе не выгодно становилось, а потому она долго зеленое сукно на столе ковыряла, размышляя, как предложить тетушке пустить часть ее любимиц на суп.

Девушка даже пальцем в ларец потыкала, убеждаясь, что он материален, а не сплетен из пыли, поднятой метелкой петушиного пера, крепко зажатой в Дуняшиной ручке.

Ларец был твердым. А еще – холодным. Буквально ледяным.

Для верности убедиться, что ларец на столе и сам стол ей не блажится, Катя его обошла. Сначала по часовой стрелке, потом – противу.

Обошла.

Хмыкнула.

Еще раз ткнула пальцем в крышку.

– Это что же такое деется-то? – Поинтересовалась Сосипатра Осиповна у всех разом, впрочем, ответа явно не ожидая.

А тетушка Милослава, быстро-быстро закрестилась, шепотом костеря нечистых со всеми их происками. В порыве вдохновения она и ларец перекрестила, то ли надеялась, что он исчезнет, то ли что вспыхнет очищающим пламенем от силы креста животворящего.

Но ничего-то с ларцом-то не стало.

– Открывай, что ли, Катенька, – вздохнула она.

Как только Катя к замочку прикоснулась, крышка щёлкнула, откинулась, а из-под нее будто огонь вырвался, голубой, да холодный. Сразу понятно, колдовской.

Дуняша опять заорала-заблажила, а Лукьян и вовсе вилы на изготовку взял. Сосипатра Осиповна отпрыгнула, будто молодая. Тетушка же шею вытянула, так стараясь заглянуть в ларец, что даже креститься забыла.

И все на Катю уставились. Мол, ты хозяйка, тебе и руки в неизвестно что совать. А она с чего-то себя смелой вообразила, взяла и засунула.