Системный Друид
Глава 1
Новое начало
Дым валил такой густой, что я перестал видеть собственные руки.
Тайга горела третьи сутки. Сухой злой ветер гнал огненный фронт со скоростью бегущего человека, пожирая гектар за гектаром. Я слышал, как трещат вековые кедры, как лопается кора, как с глухим уханьем падают стволы, простоявшие здесь сотни лет. Жар накатывал волнами, сушил глаза, забивался в лёгкие вместе с пеплом и гарью.
Рация на поясе хрипела голосом Михалыча:
— Соколов! Борт уходит через семь минут, Витя, слышишь? Семь минут!
Я слышал. И продолжал ползти вперёд, потому что в двадцати метрах от меня, в яме-ловушке, бился манул. Самка, судя по размерам. Редкий зверь, занесённый во все Красные книги, какие только существуют. Браконьерская петля захлестнула заднюю лапу, и кошка рвалась так отчаянно, что уже содрала шкуру до мяса.
— Виктор, твою мать! Ты меня слышишь⁈
— Слышу, — прохрипел я в микрофон. — Две минуты.
— Каких две минуты⁈ Огонь в трёхстах метрах! Уходи оттуда!
Я отключил рацию. Лишний шум мешал сосредоточиться. Пятьдесят шесть лет, из них тридцать два в заповедниках, и одно правило я усвоил накрепко: паника убивает быстрее огня. Страх отнимает секунды, а секунды в такие моменты дороже золота.
Добравшись до ямы я упал на живот у края. Самка манула прижалась к земле, глаза горели жёлтым огнём ужаса и ярости. Она шипела, скалила мелкие острые зубы, но я видел, как дрожат её лапы, видел кровь, чёрную от грязи, пропитавшую землю вокруг.
— Тихо, девочка, — сказал я ровным голосом, хотя горло драло так, будто я глотал наждачную бумагу. — Тихо. Я не враг.
Петля была стальной, с замком-фиксатором. Браконьерская, сразу видно. Кто-то охотился здесь до пожара и даже не потрудился снять ловушки перед эвакуацией. Я достал из кармана разгрузки кусачки, и спустился в яму, чувствуя, как осыпается под ногами сухая земля.
Манул бросилась на меня. Когти распороли рукав, оставили три глубокие борозды на предплечье. Я прижал руку к груди и подождал, пока кошка отпрянет. Она была напугана, ранена и попросту защищалась.
— Всё хорошо. Сейчас.
Схватив петлю у самого замка, я перекусил её кусачками. Сталь поддалась со скрежетом. Манул дёрнулась, почувствовав свободу, и я успел отпрянуть прежде, чем она полоснула меня по лицу. Кошка взлетела по стенке ямы одним прыжком, мелькнула серо-рыжим пятном и исчезла в дыму.
Я позволил себе улыбнуться. Ещё одна спасённая жизнь посреди этого ада.
Потом я и сам попытался выбраться из ямы, но вдруг понял, что не могу.
Левая нога подломилась в самый неподходящий момент, когда я ступил на край. Острая ослепляющая боль прошила бедро. Я упал обратно, ударился плечом о корень. В голове зазвенело. Посмотрел вниз и увидел, что штанина набухла от крови, ткань прилипла к телу, а из-под неё торчит белый обломок кости.
Я даже не почувствовал, когда сломал ногу. Это все проклятый адреналин, который держал меня на ногах последние два часа. Сыграл со мной злую шутку, паскуда. Должно быть, это случилось, когда я падал на склоне, продираясь сквозь завалы, или когда перепрыгивал через горящее бревно. Я не помнил, и это было неважно.
Важно было то, что выбраться отсюда своими силами я уже не смогу.
Я нащупал рацию, включил.
— Михалыч.
— Соколов! Ты где⁈ Мы взлетаем!
— Я в яме, — сказал я спокойно. — К северу от точки сбора. Нога сломана. Открытый перелом.
Тяжёлая долгая пауза в эфире.
— Мы… мы сейчас…
— Не успеете, — перебил я. — Огонь уже здесь. Я вижу верхушки деревьев, они горят. Минуты две, может, три.
— Виктор…
— Уводи людей.
Я отключил рацию и откинулся на спину. Небо над головой было багровым от зарева, тяжелый и удушающий дым стелился низко. Жар нарастал. Я слышал рёв огня, и где-то в глубине души почувствовал странное спокойствие.
Пятьдесят шесть лет. В целом-то неплохой срок. Я видел места, которые большинство людей не увидят никогда. Спас больше животных, чем мог сосчитать. Три раза женился, три раза разводился, потому что какая женщина вытерпит мужика, который срывается в тайгу при первом же сигнале о браконьерах. Детей не оставил, но оставил учеников, и некоторые из них станут лучше меня.
Огонь подбирался ближе. Первые искры посыпались в яму, одна упала на рукав, прожгла ткань. Я стряхнул её машинально. Дышать становилось всё труднее, лёгкие горели изнутри, перед глазами плыли чёрные пятна.
Я подумал о мануле. О том, как она мелькнула тенью и исчезла. Может, успеет уйти. Может, найдёт безопасное место, переждёт, выживет. Принесёт котят следующей весной. Если так, значит, всё было не зря.
Огненная стена обрушилась на яму сверху. Я успел почувствовать жар, опаливший кожу, и потом всё исчезло.
* * *
Дым остался, но другой, незнакомый, с примесью чего-то горьковатого и травянистого. Пахло сожжённой полынью вперемешку с можжевельником. Запах въедался в ноздри, оседал на языке.
Потом пришло ощущение тела, странное и неправильное. Я словно надел костюм на размер меньше, и каждое движение давалось с трудом. Конечности были там, где положено, но пропорции сбились. Руки лежали вдоль тела, но казались слишком длинными и слишком тонкими. Грудная клетка поднималась и опускалась в такт дыханию, но дыхание было мелким, поверхностным, словно лёгкие уменьшились вдвое.
Я попытался открыть глаза. Веки не слушались, будто на них положили свинцовые грузы. В горле першило, сухо и больно, каждый вдох отдавался царапаньем.
Где-то рядом скрипнуло дерево. Потрескивал огонь, тихо, домашним уютным треском, а не рёвом лесного пожара. Я услышал тяжёлые уверенные шаги человека, который точно знает, куда идёт.
Низкий хриплый голос произнёс одно слово с интонацией приказа. Слова были незнакомыми, но смысл я уловил сразу, будто знал этот язык с рождения.
— Пей.
Грубая ладонь приподняла мою голову. К губам прижался край прохладной и шершавой глиняной чашки. Горькая жидкость полилась в рот, с вяжущим привкусом. Я распознал ноты коры, что-то похожее на ивовую горечь, полынь и сладковатый оттенок, стимулирующий сердцебиение. Травник-самоучка во мне проснулся раньше, чем сознание, отметил состав автоматически, как это делал десятки лет, и одобрил.
Я глотал, не морщась. Лекарство есть лекарство, каким бы мерзким оно ни было на вкус. Эту истину я усвоил ещё в юности, когда первый раз подхватил болотную лихорадку на Дальнем Востоке и пришлось неделю пить бурду, сваренную местным шаманом. Собственно, он и был моим первым наставником в этом деле.
Тепло разлилось по груди, потекло по венам, добралось до кончиков пальцев. Голова прояснилась. Я наконец открыл глаза.
Увидел низкий, закопчённый потолок из потемневших брёвен. Связки трав, подвешенные на кованых крюках: тысячелистник, зверобой, что-то похожее на мяту, но с серебристыми листьями. Свет пробивался через маленькое окно, затянутое чем-то вроде промасленной бычьей плёнки.
Я повернул голову и встретился взглядом со стариком.
Он сидел на грубо сколоченном табурете у массивного стола, заваленного склянками, ступками, пучками каких-то корней. Лицо старика напоминало кору векового дуба: глубокие морщины изрезали его вдоль и поперёк, тяжёлый взгляд смотрел из-под кустистых седых бровей, нечёсаная борода спускалась до середины груди. Одежда на нём была простой, из грубой некрашеной ткани, а на плечи наброшена шкура какого-то зверя с серебристым отливом.
Старик смотрел на меня без радости, или какого-либо тепла. В его глазах читалось только усталое выжидающее терпение человека, который видел слишком много и уже ничему не удивляется. Я знал этот взгляд, потому что у меня порой был такой же.
Я попытался заговорить, но из горла вырвался сухой надсадный хрип. Язык не слушался, ворочался во рту, как чужой.
