Владимир Чернявский
Гиблый уезд
Copyright © Чернявский В.Е., 2026
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *
Пролог
Дождь барабанил по оконной раме, то затихая, то припуская с новой силой. Флавий уткнулся лбом в запотевшее стекло, но его прохлада не спасала от лихорадки. Внизу, за окном, виднелись гранитная мостовая Английской набережной и парапет Невы. Сама река терялась в серой дождевой пелене, будто город разделила исполинская стена, скрывающая от глаз берег Васильевского острова.
Сегодня Флавию исполнилось десять. Он по привычке надел бархатные бриджи и белоснежную сорочку с широким кружевным воротником, хотя знал, что праздника не предвидится. Мать утром заглянула в детскую, прошептала, сдерживая слезы: «Люблю тебя!» – и умчалась следить за сборами в дорогу. Спустя час приехал посыльный от Анны и привез картонную коробочку размером с ладонь, перевязанную синим бантом. Флавий, затаив дыхание, потянул за тесемки. Внутри, под слоем шуршащей бумаги, лежал маленький, длиной вершка полтора, раскрашенный оловянный солдатик. Гвардеец в зелено-красном мундире, белых панталонах и крагах одной рукой сжимал рукоять висящей на поясе сабли, а другой – опирался на ростовое ружье.
Раньше Флавий запрыгал бы от радости. Как-никак первый подарок от Анны, или Анюты, как зовут ее гувернантки. Сразу бы затеял игру. Вытащил бы из шкафа всю оловянную кавалерию и пехоту, расставил бы на паркете отряды и полки. Но солдатик остался лежать в коробке. Флавий сидел на подоконнике, глядел на льющуюся с неба воду и ждал неизбежного.
Сквозь шум дождя донесся стук копыт. Черный экипаж, запряженный четверкой гнедых, прогромыхал под окнами и скрылся из виду. Спустя минуту внизу над парадной дверью нервно звякнул колокольчик. Ноги понесли Флавия на лестницу. Дед Матвей только переступил порог, впустив с улицы холод и влажный запах дождя. Высокий, широкоплечий, он возвышался посреди прихожей мрачной глыбой. С его плаща на паркет обильно стекала вода. Рядом суетилась служанка с тряпкой.
Флавий не больше десятка раз виделся с дедом. Отставной полковник, герой времен очаковских и покоренья Крыма, тот давно уже перебрался в имение под Ярославлем и в столицу наведывался редко. Дед славился тяжелым несговорчивым нравом и в каждый свой приезд держал весь дом в напряжении.
– Александр, я позволил тебе жениться на безродной поморке, – подслушал однажды Флавий, как дед выговаривает отцу, – но я не намерен делить с ней стол.
Мать в тот день к ужину не вышла. Матвей Ушаков расположился за столом на главном месте. Слуги смотрели только на него. Отец сидел рядом, бледный, с плотно сжатыми губами.
– Род Ушаковых идет из тьмы столетий, – басил дед, разрезая кусок телятины. – Предки наши еще киевским князьям служили по военной части. Ты, Александр, своей наукой пращуров позоришь. Просиживаешь штаны в Кунсткамере да по провинциям без толку шляешься.
– За наукой будущее, – хрипло возразил отец, так и не притронувшись к еде. – Император наш, Петр, видел в учености залог процветания государства. Мои изыскания изменят жизнь в России и улучшат самого человека.
– До императора тебе далеко, а людей Бог создал по своему подобию, и улучшать в них нечего, – промычал дед с набитым ртом. – Упрямство и гордыня до добра не доведут. Ты за последнюю свою авантюру до сих пор долги отдаешь. Мои деньги растратил, и все ради того, чтобы с Русского моря притащить в столицу камень в шестьдесят пудов…
– Это самородное железо, метеорит, – перебил его отец. – Академик Паллас нашел подобный камень и снискал мировую славу, но моя находка во сто крат важнее.
– Вот что, Александр. – Дед вытер губы салфеткой и раздраженно бросил ее на стол. – Каждый имеет свое предназначение. Наше – сабля, пика и пистоль, тем и держится род Ушаковых. – Он грохнул кулаком по столу так, что посуда на нем жалобно звякнула.
Отец свое предназначение исполнил. Когда войска Бонапарта подошли к Неману, сменил сюртук на мундир и отбыл в расположение армии Барклая де Толли. Улицы Санкт-Петербурга заполнились телегами, кибитками и каретами. Люди бежали в Ярославль, Вологду, Кострому. По углам шептались, что французы уже на полпути к столице, но к середине июля пришла весть: армия узурпатора отброшена обратно в Полоцк. В тот день Флавия скрутила лихорадка, и он до вечера провалялся в кровати. Ближе к ночи приехал его крестный – граф Оленев, одетый в запыленную форму обер-офицера лейб-гвардии Гусарского полка и с грязной повязкой на голове. Рослый, с орлиным носом и пышными бакенбардами, граф слыл весельчаком, любил посмеяться и отпустить сальную шуточку, но в этот раз на лице его отпечаталась скорбь.
Мать встретила гостя на пороге.
– Елена, – обратился он к ней едва слышно, – у меня плохие вести.
Под Клястицами северная армия Бонапарта увязла в боях и начала отступать. Александр Ушаков вместе с драгунами преследовал бегущих французов, но после атаки его не нашли ни среди живых, ни среди мертвых.
От графа несло сыростью и табаком. Он переминался с ноги на ногу, то и дело откашливаясь. Его слуга принес оставшиеся от отца вещи: кованый сундучок с бумагами и небольшую седельную сумку с одеждой. Раскланявшись, граф погладил Флавия по голове и сунул ему в руки круглую жестяную коробку с леденцами.
Мать заперлась в спальне. Флавий сквозь дверь слышал ее рыдания. Он до ночи бродил по пустому дому, натыкаясь на мебель. Засел в кабинете отца, перебирая там археологическую коллекцию из раскопок: древние черепки, монеты и медальоны. Отец смотрел с портрета на стене времен его экспедиций на север – бородатый, в меховой шапке и поморском тюленьем совике. В груди пенилась едкая горечь, и Флавий заглушал ее сладостью подаренных леденцов. Липкая патока заполняла рот и горло, собиралась комом в животе, но не приносила облегчения.
Под утро Флавий уснул, и ему приснился кошмар. Из тех, что, раз появившись, повторяются долгие годы. Нечто огромное и бесформенное двигалось в кромешной тьме, издавая едва различимый шорох. Пристально смотрело, словно оценивало, тянулось то ли щупальцами, то ли клешнями. Флавий проснулся мокрый от пота и поблагодарил Бога за дневной свет за окном.
Минуло два месяца, и вот Матвей Ушаков приехал за Флавием. «Не желаю доверять безродной поморке воспитание внука», – сообщил он в письме неделей ранее. Мать не смогла возразить. После пропажи кормильца дом со всем имуществом отошел к Ушакову-старшему, покрывшему долги. На самом деле дед боялся матери – считал чуть ли не ведьмой. Отец встретил ее в экспедиции на Русское море и влюбился без памяти. У себя на родине мать травами и камнями лечила болезни. Переняла дар у своей бабки, а та – у своей. Жила в срубе на пустынном острове, и народ приезжал к ней с окрестных деревень и даже из Архангельска.
Слуги носили тюки с вещами в экипаж деда. Мать молча стояла рядом с одетым в дорогу Флавием, высокая, хрупкая, с потемневшими от горя глазами. От нее сыну достались русые волосы, голубые глаза и бледная кожа, от отца – прямой нос с горбинкой и тонкие губы. Характером Флавий тоже пошел в родителя – упрямый, если что надумает, не отступит.
Мать поцеловала Флавия в лоб, осенила крестным знамением и надела ему на шею отцовский серебряный медальон-змеевик из вещей, привезенных Оленевым. На аверсе поблескивала чеканная фигурка Феодора Стратилата: кольчуга, латы, в руке – копье, на обороте – вились змеи вокруг головы Горгоны.
– Пусть он хранит тебя, – прошептала мать, обдав Флавия легким, с запахом молока, дыханием. – Это тебе наш с папой подарок на день рождения.
Флавий вцепился в ее тонкую кисть – белую с синими, словно реки, прожилками. Слезы струились по его щекам, а в груди, под отцовским медальоном, растеклось живительное тепло. Казалось, кругляш едва заметно вибрирует, внушая успокоение.
– Господин Ушаков, – раздраженно пробасил дед, – извольте в карету.
