Чары Амбремера (ЛП) - Певель Пьер

Сотрапезники разошлись к трем часам дня. Сесиль де Бресье и ее тайны вылетели у Гриффона из головы. Когда он забирал из гардероба свою трость и котелок, Фалисьер подошел к нему и вскользь заметил:

— У меня еще не было случая вам сказать, но я слышал, что баронесса появилась в Париже…

Гриффон пригладил седеющие усы и с напускной небрежностью бросил:

— Баронесса?

— Вы прекрасно понимаете…

— Да-да… Что же, если повстречаете ее, передайте ей поклон от меня, будьте добры.

Он надел шляпу и вышел под ослепительное солнце. Над улицей пропорхнула стая райских птиц. Гриффон рефлекторно вскинул взгляд на облачко разноцветных перьев, но мысли его занимал совершенно другой предмет.

Баронесса… Изабель…

5

В тот вечер в Опере Гарнье ^[13] давали благотворительный гала-концерт. Там собрались сливки парижского общества, с двоякой целью: отметиться в добром деле и послушать популярных арий из французского и итальянского репертуара. Было около девяти часов. Приближался первый антракт.

На сцене пышнотелая дива все никак не заканчивала оплакивать смерть здоровяка-тенора, который перед смертью и сам долго пел о своем отчаянии и теперь старался поменьше двигаться, уложив одну руку на сердце, а голову — на крепкие коленки своей возлюбленной. Оркестр исполнял мелодию, призванную выразить всю трагичность момента — столь же приторную, сколь и помпезную. Сцена представляла собой двор крепости; на заднем плане располагался вал, с высоты которого оставшейся в одиночестве громогласной даме предстояло в конце концов броситься вниз.

Франсуа Рюйкур арендовал ложу, которую занимал единолично. Ложа эта, носящая номер 5, шла первой по счету от левой авансцены и никому более не сдавалась после событий, описанных Гастоном Леру в «Призраке Оперы», блестящем романе, который читатель может открыть для себя, если сочтет нужным, — как только закончит читать этот. Утонченный, красивый и образованный Рюйкур был наследником старинной семьи из Бордо и слыл богачом. По крайней мере, он жил на широкую ногу. В сорок лет Рюйкур считался одним из самых видных холостяков столицы. Номинально занимая должность на набережной Орсэ, этот господин появлялся в министерских кабинетах куда реже, чем в приемных посольств и салонах парижского света. Это никого не удивляло, поскольку поблажкой попустительства со стороны начальства на государственной службе доставалось пользоваться и другим привилегированным личностям. Однако Рюйкур не просто занимал комфортную раззолоченную синекуру за счет Республики. Ему, остающемуся в стороне от пристального внимания, действительно не раз случалось оказывать неофициальные услуги французской дипломатии.

Певица еще не успела взойти на крепостной вал, как к Рюйкуру неслышно подошел капельдинер и вручил ему записку. Тот прочитал письмо, скомкал его, нахмурился, глядя на свои часы-луковицу. Программа обещала до антракта еще одну арию Гуно, так что время у него было. Он тихо поднялся и вышел из ложи. На нем был черный костюм с белым жилетом; трость, плащ и цилиндр ожидали его в гардеробе.

Ярко освещенные коридоры пустовали. Рюйкур вступил на парадную лестницу и, равнодушный к блеску мрамора и золота, спустился до самого нижнего из открытых для публики уровней — в фойе для зрителей. Возле фонтана Пифии он нашел баронессу Изабель де Сен-Жиль. Баронесса — неизменно прекрасная, неизменно элегантная, — избрала для выхода в город просторную накидку цвета сиены, которая идеально ей подходила и подчеркивала светло-рыжий оттенок ее шелковистых волос. Неподалеку стоял на страже колосс в черном плаще; то был Огюст.

— Я не ожидал вас так скоро, мадам. И тем более — здесь.

— Это упрек?

— Нет-нет.

— Вы, кажется, спешите…

Рюйкур придвинулся и понизил голос.

— Итак? Как прошел ваш визит в Санкт-Петербург?

— Чудесно.

— Действительно?

— Все здесь, — подтвердила баронесса.

Она достала из сумочки пачку писем, перевязанных лентой.

— А драгоценность?

— Вот она.

Она открыла маленькую бархатную сумочку, изнутри которой просияла брошь, украшенная драгоценными камнями.

— Отлично! — сказал Рюйкур с напускным энтузиазмом, что не ускользнуло от внимания баронессы.

— Какие-то сложности?

— Нет, а что?

— Так, ничего… Вам следует знать, что мне доставил немало хлопот Улисенко, и он, без сомнений, не сложит рук. Дайте знать кому следует. Этот человек упорен и опасен.

— Улисенко?

— Офицер из царской тайной полиции, — весело пояснила Изабель. — Перечитайте свои досье, Рюйкур.

Двумя месяцами ранее к этому последнему обратилось правительство. Дело заключалось в следующем: французскому дипломату, работавшему в Санкт-Петербурге, пришла в голову скверная идея увлечься одной цыпочкой. У кокотки, весьма красивой, впрочем, нашелся недостаток, который обнаружился слишком поздно: она работала на секретные службы России — конечно, союзного государства, но тем не менее иностранной державы.

Одуревший — как это часто бывает с пожилыми влюбленными, попавшимися в ручки вертихвостки на тридцать лет моложе себя, — дипломат совершил двойную неосмотрительность. Он вел со своей любовницей оживленную переписку и подарил ей драгоценное фамильное украшение, почти что национальное достояние. В своих письмах он доверил ей секреты, которые могли поставить Францию в неловкое положение; что касается пресловутой драгоценности (а именно броши), то она была доказательством скандальной связи французского сановника с куртизанкой, подсунутой ему царской тайной полицией. Поэтому и брошь, и письма следовало вернуть. Но сделать это следовало непременно скрытно, не дав России успеть сообразить, что дело вскрылось.

Рюйкур решил в тайне доверить эту деликатную миссию Изабель де Сен-Жиль. И ей удалось успешно ее провернуть под носом у полковника Улисенко, который, как мы наблюдали, преследовал ее вплоть до погони за поездом, увозившим ее в Варшаву.

— Я приду забрать у вас деньги в понедельник, — объявила баронесса.

— Конечно, — в замешательстве сказал Рюйкур. — Но прежде…

— Что?

— Я готов заплатить в понедельник за письма, но брошь не могу принять без проверки.

— Простите?

— Она может оказаться подделкой… Копией…

— Вы шутите?

Изабель де Сен-Жиль побледнела, и в ее янтарных глазах полыхнули молнии.

— Не казните гонца! — принялся защищаться Рюйкур. — Идея не моя! К тому же, у меня пока нет всех денег…

Стоявший в нескольких шагах Огюст, почувствовав, что дела оборачиваются неладно, хотел было подойти ближе. Рюйкур бросил на него косой взгляд; однако баронесса жестом успокоила своего сотоварища и дала ему знак оставаться на месте.

— Вы утверждаете, что требуется экспертиза драгоценности… Кому пришла в голову эта гениальная идея?

— Я не знаю… Приказ сверху. С больших верхов…

Изабель могла бы поклясться, что он лжет. Но отчего?

— Пускай, — сказала она, вновь обретая хладнокровие. — Думаю, вы уже подобрали эксперта.

— Разумеется.

Дипломат полез во внутренний карман костюма и нашел визитную карточку.

— Обратитесь от моего имени к месье Аландрену. Исидор Аландрен, улица Жакоб.

Баронесса приняла карточку, не читая.

— В понедельник я занесу брошь вашему антиквару, — сказала она. — После я зайду к вам, чтобы получить деньги за письма. Ведь вы же не подозреваете, что я написала их сама, не так ли?

— Нет, конечно, — ответил Рюйкур, пытаясь улыбнуться как бы в шутку.

Прозвучал звонок, возвещающий о начале антракта, и почти сразу же в коридоры хлынули первые зрители. Рюйкур и глазом не успел моргнуть, как Изабель де Сен-Жиль с Огюстом исчезли.

Пока длился антракт, Франсуа Рюйкур старательно изображал беспечность. Он влился в зрительское фойе и, переходя от одной группки в черных костюмах и пышных туалетах к другой, выражал свое почтение, целовал руки одним, пожимал другим, обменивался банальностями, шутил, льстил тем или иным влиятельным персонам. Но голову его занимало совсем другое.