Штабные вместе с денщиками и взводом обслуги, сцепились с непальцами, перейдя в рукопашную. Пробивая дорогу саблей и револьвером, генерал расчистил путь к повозке и остался прикрывать сына. Глебу понадобилось порядка десяти секунд, чтобы привести Гатлинг в боевой режим.
Газонокосилка застрекотала, скашивая гуркхов. Подросток, вцепившись в рукоятки, поливал врагов свинцом, вторым номером работал чей-то денщик, не обращая внимания на отрубленную у ступни ногу и текущую ручьём кровь.
– Jai Mahakali, Ayo Gorkhali!
… и новая волна врагов выкатилась из леса.
– Да сколько вас там!? – Мелькнула в глубине сознания паническая мысль, – роту положили уже, никак не меньше. Если их тут батальон, не отобьёмся.
Штабные выстроились у повозки с Гатлингом, как у колесницы в древние времена.
– Меньше пятидесяти человек осталось, включая денщиков, – с болью заметил Фокадан. Отступая к деревьям, успел заметить вытащенный из палаток ящик с самодельными минами, не доведёнными ещё до ума в походной мастерской, крикнул:
– Делай как я!
Взломав ящик, вытащил маленькую мину, привёл её в боевое положение и с размаху кинул в скопившихся для атаки гуркхов. Вундерваффе сделанные на коленке самоделки никак не назовёшь, но широкого распространения в то время не имели даже гранаты из-за низкой эффективности [1574]. Эффект новизны сработал, непальцы остановили атаку.
Не обращая внимания на опасность самим попасть под воздействие взрывной волны и немногочисленных осколков, штабные бросками мин вынудили врага сперва остановиться, а затем и попятиться. Небывалый случай для гуркхов! Вовремя… у Глеба как раз кончилась патронная лента, двухминутная передышка дала возможность снарядить её заново.
Снова застрекотал Гатлинг, выплёвывая свинцовые пули. Гуркхи… нет, они не побежали, они внезапно… кончились.
Оставшиеся в живых штабные прошлись по полю боя, добив врагов и организовав дозоры. И только полчаса спустя на помощь пришли свои…
* * *
– Предательство, – мрачно докладывал полковник Пожарский, вытирая лысину, – Парахин, тварь такая, снюхался…
Гигант грязно выругался, сжав кулаки и замолк.
– Ещё к дочке моей сватался… как чуял, не зря отказал.
Картина вырисовывалась неприглядная – в Корпусе предатели. Батальон Сергея Парахина открыл дорогу гуркхам. Пожарскому, узнавшему о случившемся в общем-то случайно, пришлось биться одновременно с батальоном предателей и красными мундирами.
– Половину своих ребят положил, – с тоской сказал одноногий полковник, – но и тварей этих… всех! Успел Парахина расспросить перед смертью, попался он мне.
Лицо ветерана Кавказских войн исказилось в нехорошей гримасе…
– Ну да ничего, на том свете его ещё лучше встретят.
Слушая доклад ветерана, Фокадан мрачнел. Предателей в Корпусе в общем-то немного, но они есть. Гулять во вражеских, ожидая ежечасно удара в спину… нет.
– Идём на соединение с Черняевым, – коротко отдал приказ Фокадан, – Иван Андреевич, не обессудьте, ваш отряд ныне охрана штаба. У тыловых крыс может быть интересней, чем на передовой, без охраны никак.
Глава 43
– За что, родненькие, за что?! – Истошно кричала женщина в старом салопе [1575] из бархата и побитой молью подкладкой из куницы. Немолодая, чуть за сорок, грузная… обычная, много рожавшая женщина девятнадцатого века из дворянской семьи.
– Дочек не трогайте хоты бы, меня терзайте!
Крестьяне смотрели сквозь, оживлённо переговариваясь. Из рук в руки переходили предметы утвари и отрезки ткани.
– Просто так материя висела, – неверяще качала головой молодуха, прижимая к объёмной груди сорванную в гостиной барского дома штору, – просто так! Это ж какие деньжищи?
– Такие, Матрёна, что всю твою семью год кормить можно, – зло отозвался один из мужчин, гладящий реквизированный винчестер, – да нехлебом с лебедой на квас с водой, а ситным [1576] хлебом досыта, да щами с мясом.
– Да там же тканей – всей деревне одёжу справить можно! – Не поверила баба, – такие деньжищи-то!
– Деньжищи, – сплюнул мужик, зло глянув на дворянку в салопе, которую привязывали к столбам веранды рядом с визжащими дочками, – это для нас большие деньги, на которые можно семью накормить и соседям помочь, когда они весной с голодухи загинаются. А для этих… сама видела, сколько роскоши. Мягко спали, сладко ели и ходили весёлыми ногами в часы народных бедствий. Нашим трудом наживались, на нашей кровушке откормились… упыри.
Деревенские деловито грабили поместье, особым спросом пользовалось то, что можно приспособить в нехитром крестьянском хозяйстве. Драгоценная фарфоровая посуда, стоящая несколько сот рублей, вызвала восхищённые возгласы и разобрана всеми присутствующими.
– В красном углу [1577] поставлю, – довольно сказала беззубая старуха, пряча расписанную пастушками тарелку за пазуху душегрейки.
Дворянок, вопреки их ожиданиям, не терзали. Привязанные женщины тихо подвывали, глядя на тела мужской части семьи, сложенные тут же, на веранде. Взявшиеся за оружие при виде крестьян, застрелить они успели только горластую Аграфену, выскочившую из рядов, да ранить бобыля [1578] Семёна.
В толпе имелись охотники с плохонькими, но ружьями. Отставные солдаты из тех, кто вернулся всё же в родную деревню, не пополнив в городе сословие мещан. Зайцевских смяли моментально, из мужчин рода служил только парализованный, престарелый Аркадий Фемистоклович, да глава семьи числился где-то во время Крымской.
– Да они не грабят, – с ужасом подумала старшая Зайцевская, – они… делят!
Грабёж идёт наспех, наскоро. Быстрей урвать да спрятать, пока войска не пришли. А тут – спокойная деловитость людей, не ожидающих кары от властей. Людей, делящих своё имущество.
– Не убивайте, родненькие, – в голос завыла Ираида Степановна, понявшая, что в живых их никто оставлять не собирается, – не убивайте! Оставьте нас живых с доченьками, мстить всё одно некому!
Крестьяне Теребеневки не прислушивались к женщине и похоже, просто не слышали. Так, шум природы.
– Что мы вам сделали? – Пыталась докричаться дворянка до крестьянских душ, – по совести всегда жили! Когда голод пять лет назад случился, мы кормили вас!
Молчание… только раненый Семён, уже перевязанный и причастившийся (единственный из присутствующих!) господским вином, остановился около Зайцевских.
– Сделали что? – Пьяненько переспросил он, подтащив к дворянкам кресло качалку и осторожно усевшись в него, – ишь ты, как в колыбели! Ловко придумано.
– Душа в душу жили! – Ираида Степановна попыталась поймать взгляд бобыля, уже забывшего о них, – кормили!
– Вы? Землицу, значит, мы пахали, а кормили вы нас? – Засмеялся Семён, – на барщине мы спину гнули да оброк платили, а кормили вы?
– Ну так земля наша! Самой Екатериной Великой предку моего мужа подаренная!
– Великой, – выплюнул бобыль, – Блудница Вавилонская, людей полюбовникам своим раздавала! От века свободные жили, землю пахали, а тут на тебе… рабы!
– За заслуги военные, – пыталась достучаться до пьяного разума мужика дворянка, приводя весомые, вбитые ещё в женской гимназии аргументы, – времена тогда такие, что без крепостничества никак. Ради единства государства…
Полыхнувшие бешенством глаза бобыля показали Зайцевской, что она несколько увлеклась. Аргументы, принятые в дворянских семьях за аксиому, немного иначе звучат для крестьян.
– Пока поместья в кормление [1579] раздавали, да дворяне служили, мы ещё терпели. А после терпелка кончилась, – прошипел бобыль, – Много твой муж отслужил в Крымскую? Ась? А я вот вернулся оттуда калечный, спину согнуть не могу, век свой доживаю, никому не нужный. Сын твой служил? Нет… Батюшка у мужа твово? Сызнова нет. Только дед, да и то в гвардейском полку, а те известно как воевали – на танцульках. Ответвствуй мне, с какого ляда это ваше поместье? Землицу эту в своё время у наших прадедов отобрали, да вашим подарили. В солдатчину тоже мужики шли, не баре… Наша эта земля, наша от веку, по закону божескому и человеческому!
