— Да, пожалуй. — Весьмир опустил голову. — Говорят, нет врага страшнее, чем бывший друг. А знаешь почему? Прошлое глаза застит. Всё кажется: а вдруг одумается? Вдруг это я что-то не так понял? А всё это время на твоей шее затягивается петля. Но ты понимаешь это в тот миг, когда больше не можешь вдохнуть.
Дивий чародей изучал дно своей чашки — наверное, поднять глаза было стыдно. Но Лис не намеревался щадить его чувства.
— Позволь мне подытожить: убивать Кощея было не жаль, потому что он сволочь и чужеземец. А Ратибора жалко, потому что он хоть и тоже сволочь, но свой. И пока вы сопли жевали, он набрал настолько великую силу, что ты, победитель Кощея, обратился за помощью ко мне, своему врагу, чтобы я помог убить твоего бывшего друга. Вся эта история дурно пахнет, не находишь?
Весьмир сжал чашку так, что побелели пальцы:
— Ты тоже не смог убить своего отца. А теперь ещё и его перстень со змейками носишь.
— Перстень всего лишь символ власти над Навью. Нужен для всяких княжеских чар. Другое, знаешь ли, не было времени заказа… — Лис осёкся. Нечего оправдываться. Этак он скажет, что надел его только что. И вообще случайно.
— О, как интересно. А ты бы его дивьим на время дал? Не Ратибору, а, скажем, Радосвету?
— Может, и дал бы — до войны. Да меня никто не просил.
По глазам было видно, что Весьмир не поверил. Он задумчиво покачал головой:
— И раз уж мы вспомнили, кто убил Кощея, избавил Навь от его гнёта и возвёл тебя на трон… Прежде я бы сказал: «Долг платежом красен», — но понимаю, что после того, как я отправил тебя… поспать, ни о каких долгах между нами не может быть и речи. Поэтому я прошу тебя о помощи. Ради Нави и Диви, ради всех нас.
Лис рассмеялся зло и неискренне. Больше всего ему сейчас хотелось запустить в Дивьего чародея чайником, но он с трудом сдержался.
— Как напомнить о долге, не говоря о долге? Из тебя вышел бы отличный придворный чародей, Весьмир.
— Почему-то мне кажется, что это не похвала.
— Надо же! А как ты догадался? — Голос княжича сочился ядом. — Я забыл добавить: придворный чародей Кощея, конечно же. Ты бы понравился отцу.
— Говори что хочешь, — махнул рукой Весьмир, — я это заслужил. Если хотел уязвить меня, знай: тебе удалось. Я наделал ошибок и признаю это. Но минувшего не вернёшь. Всё уже случилось, понимаешь? Можно лишь не допустить новых бед. Или умереть, пытаясь.
— Ты не боишься смерти? — недоверчиво прищурился Лис.
Марена тут же явилась — легка на помине. Присела на край стола, подалась вперёд, придвинувшись к дивьему чародею почти нос к носу. Похоже, ей тоже стало интересно.
— Нет. — Весьмир даже не подозревал, кому он это говорит в лицо. — Боюсь только, что моя смерть окажется напрасной.
— А это в тебе гордыня говорит.
Лис улыбнулся Марене: мол, смотри, как я его, а? И Смерть захлопала в ладоши — беззвучно для Весьмира, разумеется.
— Может, и так, — не стал отпираться дивий чародей. — Но если уж мы начистоту: да, я чувствую себя виноватым. Не только за свои дела, но и за злодеяния Ратибора. И я хотел бы загладить эту вину. Но раны слишком свежи и глубоки. Пройдут сотни лет, прежде чем Дивь и Навь смогут смотреть друг на друга без ненависти.
— Если вообще когда-нибудь смогут… — буркнул Лис.
— Птица-ненависть очень сильна. Наши дети не смогут её одолеть. Внуки — тоже вряд ли. Но, может, хотя бы правнуки… — Весьмир замолчал.
Лису больше не хотелось разбить чайник о его голову или вести дурацкий мысленный счёт ради забавы.
— Но война ещё не закончена, — тихо напомнил он.
Чародей отозвался ещё тише, почти шёпотом:
— Так давай станем теми, кто её закончит.
И больше тут было нечего добавить.
* * *
Их отряд (который Май в шутку назвал «охотниками на царя», да так и прижилось) оказался на краю Серебряного леса задолго до рассвета. Ночь была светлой — над елями с иглами из чистого серебра плыла почти полная луна, не хватало только маленького краешка. Порой она пряталась за редкими рваными облаками, будто стыдилась своего изъяна.
Лис ехал на неприметном гнедке в строю наёмниц, вооружённых луками и саблями. Его волосы, венец (который княжич снимать отказался) и нижнюю часть лица закрывал причудливо намотанный шарф. А чтобы уж точно не узнали, воительница Сана помогла ему подвести глаза. Ещё и посмеялась:
— Хороша из тебя девица, господин. Прям невеста! Смотри, как бы не украли.
— Пускай попробуют! — хохотнул в ответ Лис, похлопав себя по боку, где висела сабля.
— Мои Сойки тоже так отвечают.
— И как? Украли кого-нибудь?
— Обижаешь, господин! Мы сами кого хошь украдём!
Одёжей и повадками Сана с Ласточками явно старались походить на мар-кошмариц. Такого же страха, конечно, не вселяли, но в остальном, может, и не уступали. Лис ожидал, что при воспоминании о предательницах марах, особенно о Маржане, сердце кольнёт привычная боль, но этого не произошло. Он почувствовал лишь презрение и понял, что от этого недуга, похоже, излечился. Плевать на Маржану и её сестёр! Да и на всех прочих девиц, в общем-то, тоже плевать. С кем хорошо провести время, он всегда найдёт. Хотя бы вон с той же Саной. Но всё закончится там же, где и началось, потому что Марена ревнива, что бы она ни говорила. Не как люди, по-другому. Но лучше не искушать её понапрасну.
— О чём задумалась? — подъехав, спросила Сана. В пути Лис велел обращаться с собой как с одной из Ласточек.
Он не придумал, как отшутиться, поэтому ответил правду:
— О смерти.
— Тебе-то зачем о ней думать? Разве вы не далеки, как звезда и её отражение в пруду?
Сана явно намекала на его бессмертие, стараясь не говорить прямо. Мало ли кто по лесу бродит да слушает?
— Напротив, мы очень близки. — Улыбки Лиса не было видно за шарфом, а слова прозвучали достаточно серьёзно, чтобы Сана поёжилась:
— Не завидую тебе, сестра.
Больше вопросов она не задавала.
А княжич вдруг понял, что в пути ему не хватает привычного ворчания Мая. Прежде оно раздражало, а сейчас наверняка успокоило бы. Но советник ехал впереди процессии. Именно ему предстояло передать пленника дивьим, так что всё ворчание сейчас доставалось Весьмиру. Небось и луна слишком яркая, и снег слишком рыхлый, и едут они слишком медленно…
Где-то высоко над головами парил Вертопляс — вещун сказал, что не отпустит Лиса одного в такое опасное путешествие. Но даже с ним сейчас нельзя было поболтать. Коли ты Ласточка — знай молчи в тряпочку. Кстати, о тряпочках: до сегодняшней ночи Лис даже не догадывался, что закрывать пол-лица шарфом жутко неудобно. Натирает, давит, дышать нечем. Но ради общего дела приходилось терпеть.
Они выехали из леса, когда небо на востоке уже начало светлеть. Услада-поле было покрыто снегом, а когда-то на нём росли медоносные травы и воздух звенел от жужжания пчёл. Всё хорошее однажды заканчивается. Впрочем, плохое тоже не вечно. Лис стиснул рукоять зачарованного клинка. Сегодня он не промахнётся.
На берегу Медового озера он издалека заприметил дивьих. Десятка три, не меньше. Значит, боятся. Иначе зачем бы им такое численное превосходство — почти вдвое?
Подъехав ближе, он разглядел знакомые лица. Волчонок вырос и возмужал, но взгляд так и остался щенячьим. Побили его, что ли? Точно, да он же едва в седле держится! Царевичу приходилось опираться рукой на плечо молодого Дивьего воина со ссадиной на лице. Знакомое лицо, кстати. Где-то Лис его уже видел… Ба, да это же Лады Защитницы сын. И брат Северницы. Эх, жаль, сестрицы не видать — на неё Лис был бы не прочь ещё раз полюбоваться. Как же звали этого юнца? Кажись, какой-то там Мир.
Брат Северницы сам был без коня, но держал Радосветову лошадку под уздцы, чтобы глупое животное не дёрнулось. А то брякнется царевич — то-то будет неловкость.
По обе стороны от них выстроились белобрысые мордовороты в кафтанах царской дружины. Может, среди них скрывается Ратибор под личиной? О, а вот ещё одна старая знакомая — слева от царевича нетерпеливый каурый жеребец гарцует под Отрадой Гордеевной. Лис сперва улыбнулся воительнице, потом опомнился. Его не должен никто узнать. Спасибо, шарф скрыл неуместную улыбку.
