— Как скажешь, — склонил голову Яромир. — Ты теперь царь. Пообещай только, что не будешь рисковать собой почём зря.
Он понимал: удержать Радосвета вдали от битвы не получится. Не из того теста он сделан.
— Обещаю, — кивнул Радосвет. — Я прекрасно помню, что моё царство — моя забота. Не нужно мне об этом всякий раз напоминать.
— Прости. Конечно, ты должен вести за собой людей и воодушевлять их. А прикрывать тебя — моё дело. Я просто тревожусь, что теперь это станет намного сложнее…
— Так собери новый отряд. Ещё придёт пора оплакать всех погибших, но сейчас нам надо двигаться дальше, чтобы их жертва не стала напрасной.
— Да наберу, куда я денусь. А воеводой по-прежнему будет Веледар? Может, ты, как новый царь, подумаешь насчёт Радмилы? — Яромир очень болел за сестру. Да и Радосвет, помнится, говорил, что, будь его воля, ни за что не назначил бы Веледара на эту должность. Но тогда решал Ратибор.
Тем удивительнее было услышать отказ:
— Пусть пока всё остаётся как есть. У нас мало воинов. Те, кого пощадил лёд, — по большей части желторотые юнцы, которых ещё учить и учить. А Веледар, мне докладывали, неплохо справляется. Наверное, я его недооценивал. Но могу назначить Радмилу его правой рукой и советницей.
— Она ни за что не согласится. Разве ты не знаешь? У них с Веледаром давняя неприязнь.
Радосвет очень внимательно посмотрел на Яромира и тихо, но веско заключил:
— Значит, она ещё не готова. Мы все должны быть заодно. Война — не время для свар между дивьими. А Радмиле неплохо бы больше слушаться приказов и меньше своевольничать.
Ох, и хотелось поспорить, да крыть было нечем. Яромир мысленно сделал себе зарубку на памяти — при случае поговорить с сестрой. Напомнить ей о разнице между гордостью и гордыней. История с Горностайкой живо встала перед глазами, но царю он решил об этом не напоминать. Может, ещё всё обойдётся?
Чтобы заглушить вызванную отказом досаду, Яромир предложил:
— Хочешь, велю принести карту? Вместе подумаем, откуда сподручнее достать Кощеевича.
— Прости, друг, я устал. Боюсь, сейчас от меня мало толку, — виновато улыбнулся Радосвет. — Но завтра — непременно подумаем, и я выслушаю твои предложения.
— Конечно, отдыхай! — спохватился Яромир. — Тебе нужно набираться сил.
Попрощавшись, он широким шагом вышел из царской опочивальни — и чуть не налетел на рослую румяную служанку. Девица, охнув, отпрянула и только чудом не получила дверью прямо в лоб. Яромир насторожился: а ну как подслушивала? Уж не навья ли это соглядатайка?
Девица бросилась прочь, и Яромир, недолго думая, ухватил её за косу. Не нарочно: просто за первое, что под руку подвернулось.
— А ну стой! Кто такая?
— Ай, отпусти, больна! — служанка наморщила нос: вот-вот заревёт. — Любава я, Жаворонкова дочь.
— Это царского писаря, что ли?
— Угу.
— А что же ты, Любава, Жаворонкова дочь, возле царской опочивальни трёшься, уши греешь?
Яромир косу отпустил, но путь девице загородил. На всякий случай.
— Дык я тута мимо шла. Наверх. Шоб простыни снять. Высохли небось ужо. А случайно, поди ж ты, услыхала беседу вашу… Возьми меня на войну!
Любава вдруг бухнулась ему в ноги, и Яромир от неожиданности остолбенел. Не услышав возражений, девица затараторила:
— Я много шо умею: и одёжу стирать-латать, и кушанья готовить зело пользительные. А там мал-помалу обучусь и меч держать. Страсть как воительницей стать мечтаю! Шоб как госпожа Северница — на коне да в броне — и, ух, надавать всем навьим супостатам по хребтине!
— А ну-ка встань! — Яромир поднял Любаву и всмотрелся в её веснушчатое лицо. Какая там девица! Девчонка ещё. Из-за того, что рослая, старше кажется. — Рано тебе, деточка, на войну.
— Я ужо большая, — шмыгнула носом Любава, — И очень сильная — даже сильнее папки.
— Сказал, рано — значит, рано! Так. Только не реви. Не реви, кому говорят! Не ровен час, царя разбудишь, а ему отдыхать надо. Вот подрастёшь, тогда посмотрим, какая из тебя воительница.
Девчонка послушалась, вытерла кулаками слёзы и, надув губы, пробурчала:
— Пока я подрасту, война уже кончится. И все подвиги без меня насовершают.
— А во дворце ты чем занимаешься?
Любава пожала плечами:
— Так, ерундой всякой. Стираю-убираю. Тудой-сюдой, поди-принеси.
— И всё это — тоже подвиг, — очень серьёзно сказал Яромир. — Ты живёшь в самом сердце Диви, следишь за порядком. И пока здесь уютно да ладно, нам есть куда возвращаться. Понимаешь?
— Угу. — Взгляд Любавы прояснился. — Выходит, я тоже что-то важное делаю, да?
— Конечно. Обещаешь беречь наш дом, пока мы воюем? Вот молодец! А теперь иди, снимай бельё, пока не пересохло.
— Ой, бегу ужо!
Девчонка умчалась, громко топая деревянными башмаками. А Яромир, оставшись один, выдохнул.
Что духом, что статью Любава и впрямь походит на воительницу. Даже жаль, что ещё отроковица неразумная. Но брать такую на войну — считай, обречь её на верную погибель. Нет, ему нужны воины постарше.
Невольно он вспомнил себя в детстве — как донимал мольбами отца и мечтал сразиться с самим Кощеем. Тогда всё это казалось игрой, в конце которой павшие встают и, отряхиваясь от репьёв и пыли, жмут руки победителям. А потом все вместе идут пить ягодный компот, который сварила мама. Непременно с ложечкой янтарного мёда…
Он надеялся, что однажды снова ощутит этот сладкий вкус. И сможет обнажить верный меч не для того, чтобы убить врага или научить кого-то другого убивать.
Но, пока хоть одна навья тварь бродит по земле, этим мечтам не суждено сбыться. «Хочешь мира — готовься к войне» — теперь он понимал эти слова, как никто другой. Нынче их здорово потрепали, выведя из строя многих отважных бойцов. Но уже завтра они с Радосветом начнут готовить ответный удар. И справедливость обязательно восторжествует! Ведь если не верить в неё, во что вообще верить?
Глава шестнадцатая Быть живым
В последнее время у Лиса всё валилось из рук, за что ни возьмись. Но хуже всего, что он будто разучился принимать решения. Всякий раз, когда наступало время действовать, невольно оглядывался, ища глазами Мая или хотя бы Вертопляса. Потом вспоминал, что случилось, вздыхал и говорил себе: «Значит, потом». Но долгожданное «потом» никак не наступало. Непрочитанные донесения и письма пылились на столе, приказы не отдавались, а груз отложенных проблем с каждым днём становился всё тяжелее. У Лиса даже плечи болели и спина сгибалась, словно от непосильной ноши.
Его люди начали роптать. Оджин каждый день интересовался:
— Когда пойдём в наступление, княжич? Разве сейчас не самое подходящее время? Нанесём удар, пока дивьи не оправились.
А Лис закрывал уши руками, мотал головой и прогонял верного соратника из шатра. Он не просто не хотел решать, а вообще ничего не хотел. Почти не ел, редко выходил на свежий воздух. А если и заставлял себя прогуляться, то бесцельно блуждал по лагерю, не выходя за его пределы, и подолгу смотрел на злые зимние звёзды.
Единственное его поручение — отыскать улетевшего Вертопляса (или Мая, пёс их теперь разберёт) — воины выполнить не смогли. Честно искали, даже притащили парочку ворон, но это были самые обычные птицы. И разочарованный неудачей Лис велел прекратить поиски.
Когда вернулась Сана, он было воспрял духом, но сразу сник, когда та доложила:
— Венец найти не удалось, княжич. Ходят слухи, что дивьи забрали его с собой в Светел град.
— Да чтоб им пусто было…
У Лиса даже негодовать толком не получалось. Весь мир потерял краски, став бесцветным и тусклым. Вдобавок к прочим бедам вернулся и внутренний холод — дар и одновременно проклятие ветерков. Зря Лис думал, что уже научился с этим жить. Теперь снова приходилось надевать на себя сто одёжек и кутаться в одеяла, но его всё равно трясло. И нет, дело не только в Мае и Вертоплясе. Даже Марена его избегала, и излить душу было некому.
