Античный Чароплет. Том 5 (СИ) - "Аллесий"

Утту’Хуменгаль был истинным сыном своего отца. Да, не старшим — тот от другой наложницы и, по мнению самого Хуменгаля, являлся тем еще идиотом. Но в целом — Утту’Хуменгаль вообще практически всех людей причислял к этой категории, так что не удивительно. И вот в этом-то «не старшим» и была загвоздка. Наследует отцу обычно старший.

Юноше… Хотя какой он юноша? Молодой мужчина уже! Мужчине было просто досадно, что брат-идиот едва-едва справляется с делами. Конечно, он умел читать и писать на табличках, умел вести учет, умел водить корабли… Перечислять весь список умений старшего брата Утту’Хуменгаль даже мысленно не стал, иначе картина идиота получалась блеклая — выходило, что он аж братца нахваливает…

Но дело не в том. Эрру’Келю не хватало дерзости, напористости, готовности рисковать. Их отец, их дед, их дядя — они построили торговое дело семьи. Они обзавелись двумя кораблями, они начали возить удивительные сушеные фрукты, шерсть, рабов из дикого Куша… Они были готовы рисковать. А вот Эрру’Кель годился лишь на то, чтобы за всем этим присматривать. Ну да. Делал прибыль. Так попробуй её не сделай, когда уже есть и два корабля, и команды, и склад, и дом, и помощники! Да какие! Последнее плавание к берегам Эстриды — мелкого торгового поселения в землях Куша, состоящих из лесов и саванны, возглавлял он — Утту’Хуменгаль. И как возглавлил! Он трижды перепродал весь товар на разных остановках, прошел вдоль побережья от Эстриды, рискуя потерять корабль и часть команды, но зато сумел разграбить засветло две деревни и набить трюм рабами! Три десятка человек — сплошь молодые юноши и девушки. И какой-то товар с их домов собрать тоже удалось: мелкие драгоценности из природного кварца и янтаря, металлические изделия…

Он двукратно окупил все вложения в этот рейс! А что в итоге? Отец лишь неодобрительно качал головой, отругав за риск. Братец вложил все в шерсть, пустив корабли вверх по великому Евфрату аж к берегам Те-Кемет. На кой уттуку там этой шерсти столько? Какой срок будет у её продажи? Месяц? Сколько там проведет вообще корабль? А какая прибыль? Они хотя бы два сикля с десяти получат от этого? Зато без риска и надежно! Надежно… Это слово Утту’Хуменгаль ненавидел. Надежно — это для стариков. Молодые должны делать дело, должны рисковать! А что же старший брат? Он взял себе кушитку из пойманных Утту’Хуменгалем в наложницы! Тоже без риска и надежно! Никаких вложений, никаких трат. Так — младший постарался. Труд — это ведь не трата, правда? А недополученные деньги с её продажи — это не вложения.

У их отца сыновей было девять, так что воспользоваться промахом третьего по старшинству было кому. Его, Утту’Хуменгаля, оставили заниматься их лавкой в городе, а на овечий корабль, как его мысленно окрестил мужчина, отправился пятый сын — Кулимталь. И водить караван теперь ему, Утту’Хуменгалю, в лучшем случае до Ларсы или Нины. По суше. Пока остальные бездарности их рода будут блистать на палубах кораблей и попивать пиво через соломинку.

Но не таков был нрав Утту’Хуменгаля: он готов был что-то делать, решать задачи, проблемы. И его нос буквально раздувался, ища тот самый незримый аромат — запах намечающихся возможностей. Гуаба — город большой, разжиревший. Тут тоже не любят рисковать. Глобально не любят. Но то и дело кто-то это все равно делает. И выигрывает, скидывая соперника с места под солнцем.

Дело было глухо, а уже на третью дюжину дней Утту’Хуменгаль даже впервые подумал, что торговать лепешками — это надолго…

Пока не услышал слушок о спорах и распрях между их добрым энном — жирным бараном Машдой, и новым чародеем, который вознамерился возвести себе дворец на травянистом уступе. Слух по городу прошел удивительно быстро. Утту’Хуменгаль попервой фыркнул даже, думая, что маги, может, и мудры, и кое-что могут, но с целым энном вряд ли кто сумеет пободаться… Да только следующая ночь переменила мнение и его, и многих иных горожан.

Все время, пока великий Шамаш не обращал внимания на простых смертных, сомкнув свое око, слышался издалека грохот, слышался бой, похожий на барабанный, слышался гул, а иногда странные звуки, словно чьи-то завывания. Гуаба ту ночь провела тревожно. Наутро же те, кто выходил за ворота или на стены, бежали к своим близким и знакомым — рассказать о чуде, случившимся, пока они лишь ненадолго сомкнули глаза.

— За одну ночь… Да брешешь ты, собака!

— Да сама посмотри! Все там! Стоит и никуда не девается!..

— Да как появился, так и пропадет. Я слушал, абгали и не на такое горазды, да только не навечно творят они свою волшбу…

— Колдуны треклятые… Вечно они дела черные творят, пока Шамаш всесветлый не смотрит. А отчего днем не строился? Как только их терпит Император!

— Да служат они ему — вот и терпит!..

— По сколько отдаешь-то?

— А… — Утту’Хуменгаль не сразу понял, что обращаются к нему.

— Хорошие лепешки говорю, свежие! По сколько за одну?

— По… Три медных за штуку! — Торговец быстро сориентировался.

— Экий ты жадный. Тоже боишься мага?

— Мага?

— Тиглат из Вавилона, который дворец-то отгрохал, — женщина, старая рабыня из купеческого дома, Утту’Хуменгалю хорошо известного, махнула рукой. — Злые вести про него несут со всех сторон. И что с духами нечистыми якшается, и что учителя он своего убил, и не только его, говорят. Многих мудрых волшебников он на тот свет отправил.

— В Кур?

— Хорошо бы в Кур… Не знаю я, куда павшие от его руки уходят.

— Так, старая, будешь товар-то брать?

— Много это — три сикля. Скинь немного. Понимаю, времена тяжелые могут грянуть…

— А господин твой за твои догадки тебе растрату простит? — очень окольно решил зайти Утту’Хуменгаль. Три сикля, которые он заломил — это непомерно. За один максимум раньше лепешку отдавали. А тут бабка даже не особо торгуется. Почему же?..

— Так он и сам ждет чего-нибудь этакого. Энн-то наш не останавливается. Что-то вчера ругался, встречался с кем-то. Хлеб-то — он просто так не будет лежать. Он в доме завсегда пригодится.

— Лааадно… За два бери, так и быть…

Утту’Хуменгаль морщил лоб. Все вокруг ему буквально кричало — вот это тот самый момент. Именно его ты ждал! Давай!

Что он в сущности теряет? Отцовские деньги? Так ему-то что? Они сегодня отцовские, завтра братские. Что там брат? Поставит его на очередную очередь телег? Или, лет через двенадцать, таки сподобиться на третий корабль и будет с грузами шерсти отправлять? Он теряет, коли его из дома погонят, только те самые стабильность да надежность. Не велики те потери.

Следующие дни Утту’Хуменгаль торговал за дорого. Мало кто хотел покупать хлеб по четыре сикля, тем более, что другие торговцы отдавали по старой цене. Лишь кое-где маленько повысили. Остаток же вечером Утту’Хуменгаль клал сушиться. Плесень коснуться его в ближайшие дни не должна была. Через пару дней такой «торговли» отец лично явился в лавку и больно отодрал сыну уши. Пришлось вернуть старые цены. Для отца. Так-то Утту’Хуменгаль торговал все так же, только теперь отдавал семье «прибыль» из собственного кармана. Денег у него не было много, но что-то имелось. Тут уже все или ничего. Он скупил сушеные фрукты, изюм, где мог… Дуэль между Магистром Тиглатом и магами Гуабы, о которой заговорил весь город, грянула внезапно, но прошла мимо его ушей. Голова оценила, запомнила и отложила информацию в памяти, но и все.

И, наконец, случилось то самое. То, ради чего он все это и делал — сушил хлеб, скупал еду, которая не быстро портится… Грянуло Затмение.

Опальный, как его называли, маг — имея ввиду, разумеется, гнев энна, делавшего любого человека, по мнению жителей Гуабы, опальным — решил показать, в чем разница между титулованным дворянином, чиновником и чародеем из верхушки Гильдии. Утту’Хуменгаль не тешил себя иллюзиями, что энн так разозлил своего оппонента перед своим домом на площади. Тут явно было спланированное действо. И, когда город накрыло пленкой столь темной, что солнце казалось сквозь нее мутным пятном, когда на улицах в полдень настали вечные сумерки, а после захода и вовсе тьма становилась такой, что не видно было дальше собственного носа, когда город начал видеть идущие мимо них корабли, не могущие отыскать пристани, когда люди снаружи ходили мимо городских стен, не в силах коснуться их, а люди внутри бежали вперед, в эту хмарь, выбегая от города с обратной стороны… Вот тогда цены даже на самый плесневелый и дрянной сухарь можно было начинать ломить любые.