В общем, пришлось Василисе вместе с Марьяной и Анисьей склонить голову и нестройным хором на разные лады повторить:
— Да, госпожа Алатана. Как скажете, госпожа Алатана.
После этих слов князь снова заулыбался — похоже, именно так в его понимании и должна была выглядеть семейная идиллия.
— Кстати, чуть не забыл… Дарина, Василиса, подойдите ко мне. Это должно было произойти ещё на свадебной церемонии, но, сами понимаете, непредвиденные обстоятельства… — он бросил взгляд на Алатану, вздохнул и так же вкрадчиво продолжил: — Каждая из вас должна получить мой знак.
Князь поманил их пальцем, взял обеих под локоть, развернул к себе боком, стянул накидку с левого плеча и резко со шлепком приложил к коже свои ладони.
Чёрт, это было больно! Нет, не от шлепка, от чар: всю руку будто огнём ожгло, из глаз Василисы брызнули слёзы, а Марьяна так и вовсе вскрикнула, пошатнулась и наверняка упала бы, если бы Василиса её не подхватила.
— А ну-ка тише! — Кощей поморщился. — Было бы с чего кричать! Ишь, неженки выискались. Разве ж это боль? Так, ерунда…
И хоть Василиса этого мнения не разделяла, но спорить с мужем не стала. Уже поняла, что перечить — себе дороже. Она взглянула на своё ноющее от боли плечо — и обомлела: на коже красовалась чёрная двуглавая змейка, Кощеев знак. У Отрады Гордеевны она такой же рисунок видела… так вот, значит, как князь помечает свою собственность.
— Ну всё, теперь за стол идите, — Кощей отмахнулся от них, как от назойливых мух, — сейчас его внимание всецело принадлежало Алатане. А та и рада была: вовсю задирала нос, ворковала и жеманилась.
Василисе стало противно: а ведь она когда-то даже помочь хотела, думала, что Алатана — хорошая женщина, а что высокомерная немного, так у всех свои недостатки. Отрада-Отрава тоже вон нравом не мила и нос задирать горазда, зато сердцем чиста и духом сильна. Что ж, значит, Алатане говорить об их планах побега не стоит, а вот Марьяне и Анисье надо будет вечером всё рассказать. Ну, то есть не всё, конечно, а только то, что Весьмир разрешил.
— А давайте все вместе выпьем за здоровье наследника, — вдруг предложила Алатана, лучезарно улыбаясь. — Берите свои кубки. И ты, Василиса, тоже бери. А то, я смотрю, что-то ты сегодня к еде совсем не притрагиваешься. Али голодом себя уморить решила?
Вот змеюка, а! Улыбается, а сама смотрит так пристально — ну и как теперь выкручиваться?
Впрочем, выкручиваться Василисе не пришлось: рука от волнения сама дрогнула, и кубок перевернулся. Хорошо, хоть не попало ни на кого — только на скатерть потекло и немного на пол. Но это злыдницы сразу прибрали.
— Ох, какая же я неловкая, — Василиса зажмурилась, предчувствуя нагоняй. — Простите, я нечаянно…
— За нечаянно бьют отчаянно, — зло огрызнулась Алатана, но Кощей большой беды в опрокинутой чаше не усмотрел. Встал, вложил опустевший кубок в Василисину руку и из своего плеснул до половины — поделился. Ох как Алатану от этой щедрости перекосило. Рожа как у злыдницы стала, глаза такие же — красные, навыкате — и молнии так и мечут. Точно испепелила бы соперницу, если бы могла.
Василиса прямо ждала, какую каверзу та ещё придумает, и предчувствия её, увы, не обманули. Алатана осушила свою чашу до дна, протянула к Кощею руки и, ластясь, что твоя лисица, заговорила:
— Возлюбленный мой княже, исполнишь ли ещё одну мою просьбу?
— Смотря какую, — хмыкнул Кощей.
— Ой, это даже не просьба, а так — просьбишка. Пускай Василиса пойдёт ко мне в услужение. Мне нужна девица бойкая, расторопная, чтобы с нарядами помогала и чтобы поболтать о своём, о женском было с кем. А душа моя к Василисушке с самого начала потянулась. Вижу, девица она добрая. Нам с ней вместе веселее будет.
Василиса забыла, как дышать: нет, ну а вдруг отдаст? Тогда ей точно крышка. Уж Алатана и Ардан найдут, как с ней расправиться, ежели она всё время при княгине будет. Либо едой отравленной уморят, либо голодом. Ну или ещё как — мало ли способов?
Она бросила отчаянный взгляд на Кощея и заметила, что его бледные губы, скривившись, сошлись в тонкую линию, а чёрные глаза будто бы в два матовых камня-агата превратились.
— Жёнам моим положено быть там, где я сказал, — в своих покоях, и точка. Ты хотела быть княгиней, Алатана, — что же, неси теперь свою долю, как я несу. А Василису не трожь — моя она. Коли тебе и впрямь девка в услужение надобна, так это можно легко устроить, — он трижды хлопнул в ладоши. — Подарочек у меня есть.
Ох, не понравился Василисе его тон. Такое чувство, что подарочек Кощей приготовил не простой, а с подвохом.
И точно — две незнакомые злыдницы вывели из дверцы для прислуги какую-то бледную девицу. По лицу и не поймёшь, кто такая. Вроде бы из дивьих — уши-то вон острые и волосы светлые. Но живой девица не выглядела: на бледной, будто бы обескровленной коже проступали синюшные пятна. Движения были какими-то нескладными — будто бы ноги у неё не гнулись. На щеках виднелись яркие звёздочки проступающих сосудов, а на шее багровела полоса, как у висельницы. Определённо, это была мертвячка ходячая, из могилы своей чёрным колдовством поднятая. При жизни, наверное, красивая была, а теперь… эх, никого не красит смерть.
Василисе-то просто грустно стало, и Марьяна тоже носом шмыгнула, а вот Алатана с Анисьей уставились на девицу с раскрытыми ртами. Последняя даже ахнула:
— Батюшки светы!
— Кто это? — шепнула Василиса, дёрнув Анисью за рукав.
Та подняла на неё глаза, полные слёз. Моргнула. С ресниц упали крупные капли, начертив на щеках две влажные дорожки.
— Елька энто, — еле слышно всхлипнула Анисья, её обычно звонкий голос дрожал и срывался. — Та самая, из Невестиной башни. Мир праху её. Эх, значит, всё-таки девчоночку родила, бедняжка…
А Кощей положил руку на плечо старшей жены, впился длинными ногтями в тонкую ткань платья так, что та вздрогнула от боли, и елейным голосом вопросил:
— По нраву ли тебе подарочек, любовь моя?
И Алатана, сглотнув, со свистом из груди выдохнула самую что ни на есть неприкрытую ложь:
— По нраву, Кощеюшка, ой по нраву! Благодарствую…
В тёмных глазах княгини плескался неподдельный цепенящий ужас. Но вот её — в отличие от мёртвой бедняжки Елицы — Василисе было совсем не жаль.
Глава двенадцатая
Горыныч скоро отправляется…
— Давай, прикажи ей что-нибудь, — Кощей говорил вроде бы любезно, даже мягко, но все понимали — это была не просьба.
И белая, как снег, Алатана, опустив глаза, еле слышно пролепетала:
— Э-э-э… воды, пожалуйста.
— Тёплой или холодной, — бесцветным голосом уточнила та, кого прежде звали Елицей. Взгляд её был безжизненным, остановившимся: глаза даже не моргали, и от этого было совсем жутко.
— Холодной.
Василиса сидела близко и видела, как дрожали потрескавшиеся губы Алатаны. Когда Елица с поклоном подала ей глиняную чашу на подносе, новоявленная княгиня невольно шарахнулась в сторону, но потом всё же нашла в себе силы взять подношение и отпить глоток, неловко стукнувшись зубами о край чаши.
Что же, выходит, даже у неё было сердце. Может, оно полнилось не жалостью и сочувствием, а страхом — кто знает? Впрочем, на Елицу в ужасе взирали все Кошеевы жёны. И наверняка каждая из них думала: «А вдруг я — следующая?»
Василиса уж точно думала и яростно гнала прочь эти мысли. Но куда там! Никогда не знаешь, что ждёт тебя завтра. А вдруг наступишь спросонья на змейку-кощейку или ляпнешь что-нибудь, не подумав, — и всё, разгневается муж… Ах, какими же глупыми и самонадеянными были они с Марьяной, когда решили, что смогут вдвоём Кощея одолеть да про смерть его выпытать. Но кто ж знал-то, что он такой великий колдун? Даже бабка Ведана хоть и боялась бессмертного супостата, но вряд ли в полной мере представляла себе его великую злодейскую силу. А Василиса так и вовсе думала, что тот ну примерно как упырь, только чуток посильнее будет. Ну да, что-то навроде главного упыря.
